— Мэлэдэц! И ехал дальше. Поравнявшись с Ревиным, генерал зацепился взглядом за две торчащие у того из-за спины, подобно крыльям, шашки и недовольно нахмурился:
— Это что это, — первую часть фразы он произнес как бы вообще. А вторую адресовал лично командиру полка, — у тебя за сарацин такой? А? Полковник? Не смотря на то, что Кибардин был вдвое старше, генерал говорил ему исключительно 'ты'.
— Ротмистр Ревин, — отрекомендовал командир полка, — одинаково хорошо владеет обеими руками…
— Я не спрашиваю, чем он владеет. Почему у тебя в полку форма офицера не отвечает уставу? Как, говоришь, фамилия?..
— Ревин, ваше превосходительство, — Евгений вызывающе взглянул генералу в глаза.
— Почему шашка не на бедре? Почему их две, ротмистр?.. Кибардин, находящийся позади генерала, отчаянно вращал глазами, делая Ревину знаки немедленно снять эти треклятые шашки к чертовой матери.
— Потому что полк выдвигается к театру боевых действий, ваше превосходительство.
— Да ты что! — изумился генерал. — Вот просвятил, любезный!.. Черт знает что! — генерал развернул коня, давая понять, что разговор окончен. Но тут, не иначе этот самый всеведующий черт, дернул Ревина за язык.
— Смею заметить, ваше превосходительство, но устав предписывает обращаться к лицам офицерского звания не иначе как на 'вы'…
Похоже, что в эту минуту, даже неугомонный жаворонок в синей вышине, прекратил свою песню. Окружающие, не осмеливаясь повернуть головы, скосили на Ревина глаза, генерал поперхнулся воздухом и посерел лицом. Он открыл было рот, чтобы выдать гневную отповедь, но отчего-то удержался. Наградив Ревина взглядом, не обещающим ничего хорошего, ошпарил коня плетью. Тот присел, замотав оскорбленно головой, и взял галопом по полю, высоко выбрасывая из-под копыт комья земли. Следом потянулась свита. Когда полк снялся и многоногой гусеницей потянулся за хребет, с Ревиным поравнялся Кибардин. Некоторое время ехал рядом, потом произнес, глядя в сторону:
— Мне-то, старику, расти дальше некуда… Больше полковника, все одно, не дадут. Аскеров, вон… Этот дослужится. А я нет… Не мне вам объяснять… Ревин дернул плечом, промолчав.
— Вы хоть знаете, чей гнев навлекли?
— Не имею чести.
— Вот уж врете! Уж чего-чего, а этого добра у вас, хоть одалживай!.. Вы изволили повздорить с Алмазовым, он начальником штаба состоит при Девеле. А еще сообщу вам по секрету, что протеже он, — Кибардин понизил голос, — самого великого князя Михаила Николаевича. М-да… Уж простите за каламбур, врагу не пожелаешь такого врага…
— Да какой я ему враг?.. Кто я. И кто он! — Ревин постучал плетью по каблуку сапога.
— Вы ему — нет. А он вам — в самую пору… Безрассудный вы человек, Евгений Александрович! Кибардин козырнул и поскакал в голову колонны. Солнце перевалило за полдень, когда отряд ступил на чужую землю. Миновав молоканские деревушки, ютящиеся на самых границах ущелий и отрогов, прошагали мимо громадного черного от времени креста, обозначавшего границу России. Солдаты кланялись, крестились, кто-то набирал в нагрудный мешочек горсть родной землицы, кто-то смахивал с обожженного солнцем лица скупые слезы. Невесело вздохнул какой-то казак:
— Эвон, туретшина… Разъезды с посвистом и улюлюканием ускакали вперед, рассеялись по сторонам. А следом бесконечной змеей шагала по петлючим узким ущельям конница, брела пехота, орудийные расчеты волокли пушки, тянулись обозы и в самом хвосте плелась, жалобно блея, баранта овец, обреченная на съедение. Дважды трубили тревогу. Вдали проносились на горячих арабцах пестро разодетые башибузуки. Но в бой не ввязывались, постреливали в сторону русских, пуская по ветру дымные языки, да кричали что-то. Вступили в первую турецкую деревушку, казавшуюся пустой. Ветер гонял пыль вдоль глиняных стен, поскрипывала, нагоняя тоску, дужка мятого ведра у колодца. Но в каждой хижине, забившись по углам, сидели женщины с детьми, со смесью любопытства и страха зыркали из темноты на чужаков. Все мужчины, не считая дряхлых стариков, ушли. До слуха то и дело долетало приглушенное:
— Урус… Урус… Отряд шел вперед, не встречая сколь-нибудь значимого сопротивления. По пути сжигали пустующие казармы, склады с преимущественно брошенным английским обмундированием, рушили, дабы не служили врагу, печи для выпечки хлеба. Жители взирали на поднимающиеся к небу столбы удушливой гари молча, без стенаний и проклятий, вроде бы как даже равнодушно. Через несколько дней колонна встала под стенами Ардагана. Крепость возводили под руководством англичан, по последнему слову инженерной науки. Мощные фортификации на господствующих высотах под названиями Гелаверды и Рамадан в полной мере дополняли естественную природную защиту. Подступы к ним насквозь простреливались с городских стен, построенных на крутых берегах реки Куры, и из самой цитадели. Взять такую крепость с налету, нечего было и думать.
— Ну, как тебе, Ляксандрыч, задачка?..
Есаул Половицын, четвертый сотник в полку, здоровенный мужичище, весь в шрамах и спайках, выбившийся в офицеры из солдат через бесконечные рубки, разговаривал с ним по-простецки, не утруждая себя церемониями. Лапища с лопату шириной возлежала на эфесе широченной шашки. Говаривали, что мюридов Шамиля разваливал он этой шашкой надвое, косил, от плеча до пояса.
— Слыхал я, Девель помочи испросил у главной квартиры, — продолжал Половицын, придержав гарцующего жеребца. — Да и будто бы сам Лорис нашему генералу не больно то доверяет. А тут такое дело… Примчался вестовой, Ревина желал видеть полковник.
— Возьмите людей, — велел Кибардин, — и проведите разведку здесь и здесь, — карандаш постучал по трехверстке. — Однако сильно на карту не полагайтесь, — предостерег полковник. — Врет она…
Их было больше в два раза. Сорок живописно разодетых всадников прижимали отряд Ревина к ущелью. Головы турок покрывали огромных размеров тюрбаны, многие везли за широкими поясами по два, а то и по три пистолета, настолько богато разукрашенных, настолько и древних, еще с кремниевыми замками. Однако винтовки башибузуки все, как один, имели английские. Ревин опустил бинокль. Отступать было некуда. Да и кони заморились за день перехода — далеко не ускачешь, того гляди падать бы не начали. Турки это знали и не спешили, словно предоставляя казакам небогатый выбор: хочешь — под ятаганы, хочешь — головой с обрыва. На протяжения всего следования за отрядом неотрывно следили. И наблюдатели с высоток, и одинокие всадники, гарцующие на расстоянии выстрела. В случившемся винили Ревина. Справедливо, надо сказать, винили. Прохлопал ротмистр западню, получи и распишись. Хотя, справедливости ради, надо отметить, не он один. Никто такого поворота не ожидал. Казаки роптали. Урядник Семидверный так и вовсе пререкался, открыто выказывая неуважение. Многие, как и он сам, прошли живыми через такие мясорубки, через такие испытания, а тут так глупо, ни за грош, сложить головы, да еще в самом начале кампании. К новому сотнику относились настороженно, за своего не привечали. Косились казаки на офицерские погоны, а слушали Семидверного, которого почитали в сотне и за командира, и за отца родного. А тут и вовсе, растратил Ревин весь свой кредит доверия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
