Читаем без скачивания После нас - Юрий Волгин

– Бог сказал, что будет долгое лето, до конца ноября, и мы сможем снять два урожая.

– Вот те на! – воскликнул Семен. – Нет, ты слышал? Два урожая!

– Бог сказал, – продолжил отец Захарий, – что мы идем правильным путем. И что наши труды будут вознаграждены.

– Скажем Богу спасибо! – взревела толпа.

Семен от восторга даже умудрился подпрыгнуть, несмотря на то, что за время «разговора» Захария с богом люди встали так плотно, желая разглядеть чудо, что не было возможности даже пошевелить руками, прижатыми к бедрам, не то что прыгать.

– Но он сказал и кое-что еще, – отец Захарий тяжело вздохнул и вдруг посмотрел Густаву прямо в глаза.

Странник вздрогнул и подумал, что это ему только кажется. Что точно такие же ощущения сейчас у всех, кто стоит рядом с ним. Но он мог поклясться, что Захарий высмотрел и смотрит теперь точно на него, прямо на него… в него.

– Он сказал, что скоро перед нами встанет тяжелый выбор. И это будут непростые времена. И чем быстрее мы сделаем этот выбор, тем быстрее все вернется на свои места.

– Что за выбор? – крикнул кто-то из ближнего ряда.

– Бог не стал уточнять. Когда придет время, Он скажет конкретно. Сейчас же мы должны продолжать жить, как жили. И все у нас будет хорошо.

Отец Захарий слабо махнул рукой, и Мария бросилась к нему, чтобы помочь подняться. Тут же к ней присоединилось еще несколько человек, но на этот раз она им не мешала – служба закончилась. Захария подхватили под руки и повели в «элитный» дом, чтобы показать доктору. Примерно на полпути у него из носа хлынула кровь, но, кроме Густава, похоже, этого опять никто не заметил. Людей здесь в большей степени интересовало возвышенное, божественное в святом отце. Он говорил им нужные вещи, был гласом Бога, и за всем этим величественным антуражем никто не видел в Захарии человека. Они смотрели на него как на говорящую статую, воплощение веры, единственно возможное и справедливое во всем мире.

Но Густав видел в нем именно человека. Обычного, со своими проблемами и интересами. Наверное, потому, что во всех остальных он видел дикарей. А этот… он как-то из них выделялся.

Марков и Семен что-то дружно обсуждали, уводимые потоком толпы. Густав оставался на месте. У него возникла мысль, которую хотелось либо подтвердить, либо опровергнуть. Прошел мимо Игорь, осмотрев его с головы до ног тяжелым взглядом, пробежала пара молодых девушек в легких футболках и без бюстгальтеров, дружно захихикавших при виде странника, прошла мать с грудным ребенком, проковылял худой хмурый старик с титановым протезом вместо ноги. Странник опустил глаза и принялся ждать, когда все разойдутся.

Через две-три минуты возле церкви не осталось ни одного человека. Здесь все действия приобретали массовый характер, что удивляло Густава. Все разошлись, все сошлись, все пошли работать, все пошли спать. Все вместе, заодно, в едином порыве и стремлении.

«Хочешь ли ты быть таким, как они?» – задал себе вопрос Густав, направляясь к церкви.

Нет, не хочу, практически мгновенно прозвучал ответ. Ни за что и никогда.

Перед церковью располагался небольшой деревянный помост высотой в два кирпича. Доски приятно пружинили под ногами, когда странник поднялся, переступив через одну абсолютно ненужную ступень, и направился к входу. Дверь в церковь действительно была железной. Он прикоснулся к теплой, нагретой солнцем поверхности, но ничего не почувствовал. На ней все еще оставался темный след, очертания потного лица Захария там, где он прислонялся к металлу.

– Не хочешь ли поговорить со мной, бог? – прошептал странник.

Затем взялся за ручку и толкнул дверь. Она безропотно открылась.

Внутри церкви царила духота, но вместе с тем пахло свежим срубом, деревом, опилками и смолой. Еще здесь витал какой-то легкий, неуловимый запах, приятно защекотавший ноздри Густава. Судя по всему, посетители тут появлялись редко, так как желтые, грубо обработанные доски на полу даже не успели впитать в себя грязь под многочисленными стопами страждущих приобщиться к Богу. Людям хватало службы.

Густав огляделся. Помещение не поражало большими размерами, но одновременно с этим почему-то казалось просторным. Может быть, из-за очень высокого потолка. Впереди стоял алтарь. Через вырубленные в бревнах окошки, примерно на уровне двух метров от пола, внутрь попадал солнечный свет, в котором плясали пылинки. На стенах развешаны картины. Осторожно ступая, странник принялся обходить их по очереди. Ничего интересного. Какие-то бледные изможденные лица, рядом с ними непонятные надписи. Некоторые картины были заключены в тяжелые рамы, две за стеклом, а остальные просто прибиты гвоздями к стенам.

Но возле одной картины странник задержался. На ней был изображен распятый на кресте юноша, похожий на того, которого они с Марковым встретили в аптеке. Только этого нарисовали, наверное, в момент самого распятия. Густав прикоснулся пальцами к шершавой маслянистой поверхности. Внизу картины белела приклеенная полоска бумаги, на которой кто-то написал всего три буквы. Странник присел, чтобы получше разглядеть их, но, скорее всего, это был русский язык, не имеющий ничего общего с иньерой. Какие-то странные, изломанные буквы с острыми углами.

«Вэ»? «Дэ»? «Бэ»? Постойте-ка, если это «бэ», значит вот эта «о», и получается…

– Бог, – раздался голос, и Густав резко обернулся. Отец Захарий стоял у входа и промокал белой тряпицей уже не кровоточащий нос. – Ты захотел приблизиться к Богу, Густав?

– Нет, просто стало интересно и решил зайти. Я никогда не бывал в таких местах.

– Вот оно что. Повернись, пожалуйста, нельзя стоять к алтарю спиной.

Густав пожал плечами, но выполнил просьбу святого отца.

– Значит, стало просто интересно? – Захарий встал рядом с ним.

– Да, все эти картины, запах. Но я думал, может, здесь все будет вроде как… в корабле богов, что ли.

– Эти картины называются иконами. Иногда они плачут. Ты видел, чтобы картины плакали, Густав?

– Нет. Но я однажды видел робота, который умел жать руку. – Густав добродушно улыбнулся. – Мне его хотел продать один странник, причем очень дорого. А робот этот больше ничего и не умел. Ну, я и отказался, зачем мне такая безделица?

– Роботы – бездушные создания. Как и корабли. Что такое твоя машина, Густав? Это средство, с помощью которого ты едешь куда-то далеко. Так далеко, что и сам не знаешь куда. Корабль делает твое существование бессмысленным. А иконы помогают людям обретать веру. Когда видишь, что из глаз нарисованного Бога текут слезы, то как-то сразу начинаешь понимать, что к чему, не правда ли?

Отец Захарий тяжело опустился на деревянную скамью возле стены и похлопал по ней, предлагая Густаву присоединиться. Но тот отрицательно покачал головой, с любопытством осматриваясь по сторонам. Помимо картин, тут еще были щепки, воткнутые в чаши с песком на тонком постаменте. И, судя по обгорелым концам, их когда-то зажигали. Больше же всего странника заинтересовал живописный алтарь, состоявший из множества разных вещей, о предназначении которых можно было только догадываться. Но самыми странными казались металлические полоски, тянувшиеся от подножия алтаря куда-то к стенам. Их трудно было заметить из-за малой толщины. По три штуки с каждой стороны, они от пола тянулись к основанию алтаря и еще, наверное, выше, исчезая из поля зрения Густава.

Густав начал беспокойно озираться, в то же время стараясь поддерживать беседу.

– То есть все люди на этих картинках… вернее, на иконах, это и есть Бог? – спросил странник.

– Да.

– Но тут даже женщина есть! А остальные – старцы, мужчины или юноши.

– Бог не просто человек в твоем понимании, Густав. – Отец Захарий аккуратно сложил тряпицу вчетверо и убрал куда-то в складки своих обширных одежд. – Он может принять любой облик.

– Это удобно, – улыбнулся странник.

– В этом нет ничего смешного. Пути Бога неисповедимы. Сегодня Он старец, а завтра молодая женщина. Только вот суть остается одна. И отображена она тут! – Отец Захарий торжественно показал на икону с подписью «Бог».

– Но почему он распят?

– Потому что страдает за наши грехи, за грехи наших предков. Своей кровью Он искупает их.

– А затем?

– Что «затем»?

– Ну, затем он умирает на этом кресте? Как же он тогда разговаривает с вами? Например, сегодня? Мертвые не умеют говорить.

– Тут, знаешь ли, вот какая ситуация. – Захарий погладил свою бороду, пропуская густые волосы сквозь пальцы. – Бог бессмертен. Он не может умереть.

– А к чему тогда страдания на кресте, если он не может умереть?

– Это… это… – Захарий начал нервно теребить бороду.

– Если смерть ему не угрожает, то и страдания бессмысленны. Любые страдания – это главная составляющая страха перед смертью. – Густав, наконец, сообразил, куда подходят металлические пластины от алтаря. Он посмотрел наверх, затем повернул голову назад, к двери, и все стало на свои места. Его догадка оправдалась. – Смысл страданий – в грозящей смерти и неизвестности. Нет смерти, нет страданий. То есть ваш болтающий Бог не более чем бессмыслица?