Читаем без скачивания Агава - Массимо Фелизатти

— Будь осторожен. Не стоит рисковать жизнью ради какой-то статьи.

— Разве дело в статье? — отвечает Паоло. И это правда.

Они расстаются без рукопожатия. Только сейчас Паоло замечает, насколько Джулиано старше его. Да, он ведь воевал. Поколение Паоло выросло, не изведав горя и тягот войны, теперь наступает его черед.

9

Паоло в кабинете у Бьонди; беседа идет за закрытой дверью.

Главный редактор стоит к нему шиной и смотрит в окно на закат.

— Ты, вероятно, недостаточно хорошо разобрался в обстановке, — говорит он, указывая на разложенную на столе газету. — Читал ночной выпуск?

Паоло настораживается.

— Нет, я был в дороге. А что?

— Компания «Эндас» опубликовала коммюнике, в котором утверждается, что это саботаж. Опознаны оба — и Дондеро, и тот, второй, из заводской комиссии. Дондеро в больнице под стражей. Следователь пока не выдал ордера на арест, но за этим дело не станет.

— Абсурд. Я же говорил тебе, что он здесь ни при чем. — Паоло вдруг охватывает паника; сам того не замечая, он срывается на крик.

— Послушай, — объясняет Бьонди, глядя ему в глаза, — я журналист, и мне нужны факты. Факты же могут в равной мере подтвердить то, что утверждаешь ты, и то, что говорят они. — В раздражении он плюхается на стул. — Как же ты, черт возьми, не понимаешь? Да тут грандиозная провокация. Что им стоит теперь впутать в это дело и тебя, и нашу газету? Ладно, мы организовали тебе «крышу». Ты ездил в Геную, чтобы написать статью о контрабандных судах. Статью мы напечатали. Но достаточно ли этого? Ты был там с Дондеро, и кто может поручиться, что он тебя не заложил?

Пабло нужно разобраться в ситуации, но мысли у него разбегаются.

— Ну а Штиц? А Джина Пешетто?

Бьонди качает головой.

— Штиц? Пока это призрак, о котором знаешь только ты. Ты уверен, что твоя Джина согласится дать свидетельские показания? Да и против кого?

За окном багровые мазки заката постепенно угасают, солнце уже так низко, что отсюда его не видно. Паоло чувствует себя совершенно измочаленным: костя у него до сих пор ноют после ночи в гостиничном кресле. Его взгляд скользит по картинам на стенах, по лицу Бьонди.

Главный редактор распахивает дверь.

— Забудь об этом деле, — говорит он. — Хотя бы на время. Приступай к работе или возьми отпуск на несколько дней. В общем, решай сам, но постарайся не нарываться на неприятности.

В отделе — час пик. На столе заведующего скопилась груда статей спецкоров и сообщений телеграфных агентств.

— Давай помогу, — говорит Паоло и берет пару корреспонденций, которые надо просмотреть и отредактировать. Его стол завален старыми телетайпными лентами и газетами; он сбрасывает все прямо на пол. Остальные сотрудники удивленно поглядывают на Паоло, но молчат: каждый сходит с ума по-своему.

Примерно через час раздается телефонный звонок. Одни из коллег снимает трубку и, прикрыв ее рукой, обращается к Паоло:

— Это тебя. Какая-то Франка.

Паоло почти бессознательно мотает головой:

— Меня нет, я еще не приехал, говори что хочешь.

— К сожалению, его сегодня никто не видел. Нет, когда вернется, не знаю. Если вам вадо что-нибудь ему передать, я соединю вас с секретарем редакции. — И, положив трубку, замечает: — Ничего не сказала.

Паоло поднимается.

— Пожалуй, я действительно возьму несколько дней в счет отпуска.

— У тебя неприятности?

Наверное, у него все написано на лице. Паоло не отвечает и делает неопределенный жест, который можно истолковать как угодно.

Собственная квартира кажется ему теперь тесной, неустроенной. Случайная мебель, сваленные на полу книги, громоздкая кровать посреди спальни, одежда на прибитых к стене старых вешалках — раньше вое это давало ему ощущение свободы. Сбросив туфли, он падает на постель И сразу же проваливается в глубокий сон.

Просыпается он от яркого света: забыл опустить жалюзи, и солнце заливает кровать. Одежда на нем пропиталась холодным липким потом. Проспал он достаточно, но отдохнувшим себя не чувствует. Не взбадривает даже душ.

Паоло надевает халат. Этот ужасный шелковый халат, на спине которого вышит огромный дракон, ему привез из Японии коллега. Паоло надевает его, лишь когда остается один. Он готовит себе завтрак и тщательно накрывает стол. Завтрак для него — ритуал. Хлеб с маслом и медом, кофе, омлет из двух яиц. Эту маленькую роскошь он позволяет себе с той поры, как стал жить один. Дома, у родителей, к завтраку подавался только кофе с молоком: много молока, мало кофе. Кофе вредит здоровью, утверждала мама. Завтракает он не спеша.

Потом выходит за газетами, выпивает еще чашечку кофе в баре на первом этаже своего дома, по пути перекидывается парой фраз с сапожником, багетчиком, переплетчиком. По ночам здесь работает еще и кондитер. Паоло живет в старом римском квартале, где жители знают друг друга и здороваются при встрече, где пахнет стариной и чем-то знакомым, родным, где в траттории можно положиться на совет хозяина и не заглядывать в меню. Кто знает, долго ли еще так будет. Безродные толстосумы скупают и перестраивают старые дома; из окон с латунными переплетами видно, как приходят в упадок старые улочки.

Все разрушается.

Лишь возвратившись домой он заглядывает в газеты. Садится в любимое кресло — огромное, кожаное, с подставочкой для ног. Два воскресенья Паоло приглядывался к нему на рынке подержанных вещей у Порта Портезе, а когда принял окончательное решение, вскочил в пять утра, опасаясь, что кто-нибудь уведет у него кресло из-под носа. В дверь оно не пролезало, пришлось втаскивать через окно.

Генуэзскому покушению газеты отводят еще довольно много места. А Дондеро, оказывается, фигура: его отец — большая шишка в каком-то министерстве. Только сейчас Паоло узнает, что Дондеро — генуэзец и не женат. Хоть какое-то утешение. Все это время он тщетно пытался отогнать от себя мысли о жене и детях погибшего Антонио.

Паоло обеспокоен реакцией некоторых консервативных газет. Оказывается, Дондеро еще студентом университета симпатизировал левым экстремистам и даже участвовал в стычках с полицией. Вообще-то эти газеты высказываются с оглядкой, но свою линию проводят очень хитро и тонко. Много места уделено высказываниям людей, связанных с государственной промышленностью. Кое-кто намекает на проникновение экстремистских групп в профсоюзы, на опасные симпатии, дающие себя знать в федерации металлистов, и даже на попустительство властей.

Паоло не ожидал, что эту историю используют таким образом, но теперь понимает — удивляться нечему. Он снимает трубку, чтобы позвонить Маринетти, но тут же опускает ее на рычаг. Может, это паранойя, но в нынешнем положении он не имеет права на легкомысленные поступки. Тем двоим, которых он видел в генуэзской гостинице, его имя известно, а поскольку сомневаться в их умении работать не приходится, вполне возможно, что за ним уже следят, а телефон прослушивается.

Лучше позвонить Марии. Оказывается, она уже вернулась.

— Два дня звоню и все никак тебя не застану. А в редакции мне не пожелали сказать, где ты, — упрекает она его. Но не сердито.

— Давай встретимся, — говорит Паоло, испытывая неодолимое желание немедленно увидеть Марию. — Завалимся куда-нибудь на всю ночь.

— А как же дети?

— Оставь их у свекрови.

— Ах ты, эгоист, — смеется Мария.

— Полакомимся рыбкой. Поедем во Фьюмичино. — Паоло чувствует потребность в широком жесте.

Хозяйка ресторана на молу знает Паоло. И Марию тоже; наверное, думает, что это его жена. Она без конца говорит о своих детях, о новых школьных программах. Марии тоже хочется поговорить о своих ребятах, но она боится поставить Паоло в неловкое положение.

Мария смотрит, как он расправляется с лежащей на тарелке рыбой, препарируя ее, словно хирург, точными, расчетливыми движениями. Я боюсь его, думает она. Никогда раньше она не признавалась себе в этом, но именно такое чувство внушает ей сейчас Паоло. И его профессия, благодаря которой он знает уйму всяких вещей, знаком со множеством людей; и его столь непрочное настоящее и такое же неопределенное будущее; и то, что ест он не тогда, когда ест она, спит не тогда, когда спит она, потому что его жизнь никак не согласуется с порядком вещей, к которому привыкла Мария. Ее огорчает, что из-за всего этого ей приходится сдерживать свои чувства.

Потом они долго гуляют по пристани, и она время от времени берет его руку в свою. Паоло показывает ей лодки — широкие, пузатые, с высокими бортами, и другие — с глубокой осадкой, в очертаниях которых есть что-то старинное; рассказывает ей о бимсах, вантах, булинях. Мария слушает. Для нее слово «море» всегда ассоциировалось только с йодом — врач находит его полезным для детей.

Хоть она многого не понимает, ей все равно интересно, потому что, рассказывая о лодках, Паоло становится ласковее, и она может держать его за руку.