Песни любви и ненависти… Леонард Коэн, тридцатичетырехлетний музыкант, одетый в легкое черное пальто, одиноко сидел на сцене. Он явно боялся публики. Вероятно, потому что не доверял своему голосу, который мог в любую минуту сорваться. От его пения мурашки бежали у меня по спине.
I have tried in my way to be free[1].
Коэн был поэтом, вынужденным зарабатывать себе на жизнь пением. Он пел для того, чтобы иметь тех женщин, которых он хотел иметь, и свободу, потому что она невозможна без денег.
I met a man who lost his mind in some lost place I had to find. «Follow те», the wise man said. But he walked behind[2].
— Зачем он занимается пением? Это не его призвание, — проворчал сидевший рядом со мной Пауль, и я ткнула его локтем в бок.
Он был самым немузыкальным музыкальным критиком на свете. И его плач тоже нельзя было назвать мелодичным. У Пауля имелись все причины плакать после полового акта, потому что в постели он не вызывал никаких чувств, кроме жалости. Он, словно испорченный мотор, глох сразу после того, как заводился. Половой акт длился несколько секунд. Психотерапевт объяснял это тем, что Пауль во время полового сношения думает о своей сестре, и эта кровосмесительная фантазия так сильно подавляет его, что сразу же происходит семяизвержение, и Пауль, зарывшись лицом в подушку, начинает плакать. Я ничего не имею против плачущих мужчин, меня порой даже восхищает их мужество, однако маленькая слабость Пауля утомляла меня, потому что этот трагикомический ритуал повторялся все снова и снова. Когда я спрашивала Пауля, не мог бы он думать во время полового акта о чем-нибудь другом, он тоже начинал плакать.
К песням Коэна Пауль остался совершенно равнодушным, а у меня по лицу бежали слезы. Казалось, Коэн угадал, о чем я мечтаю. Он пел для меня одной. Сидевшие в зале женщины были всего лишь декорацией. Он пел для меня одной, и я разделяла с ним его меланхолию и иронию. Я покорилась власти его слов, его голоса и его сценического образа.
Женщины любят героев и прекрасных грустных неудачников, потому что они романтичны и так мило стыдятся своих неудач. Истинные страсти, те, что гнездятся в голове, приводят к самым бурным оргазмам. Пауль внимательно наблюдал за мной. Его рынка недвижимости было недостаточно, чтобы удержать меня. And I am crazy for love, but I am not coming on[3]. Я поняла, что, когда Коэн любит женщину, он думает о солнце и луне. Что он совершенен во всех своих слабостях и недостатках и что я умру, если он закончит петь и уйдет со сцены.
Но Коэн не знал о моих чувствах. После песни «Пока, Марианна» раздались бурные аплодисменты, он поклонился — несколько стыдливо, но с торжествующей улыбкой на устах — и быстро ушел за кулисы. Я сидела тихо, не шевелясь, не аплодируя, и ждала, что у меня сейчас разобьется сердце.
— Все в порядке? — спросил Пауль, который не понимал, что я готова сейчас умереть.
Аплодисменты не стихали, однако певец не возвращался, чтобы спеть на бис. В моем представлении сердца были стеклянными, а не состояли из плоти и крови. Кровь вызывала у меня отвращение. Я не могла без внутренней дрожи смотреть даже на коктейль «Кровавая Мэри». Глубокая душевная боль, царапина на сердце приводили к обмороку. Мое стеклянное сердце не повиновалось моей воле. Пауль тронул меня за руку и сказал, что нам пора. Он принципиально никогда не аплодировал, так как являлся критиком. Кроме того, Пауль называл аплодисменты недостойной игрой, которую ведет публика с артистом.
Я не хотела возвращаться в мир Пауля и устремилась против движущегося к выходу потока зрителей к сцене. Здесь мне дорогу преградил распорядитель концерта, но я оттолкнула его и вбежала за кулисы в ярко освещенный коридор, где, к своему удивлению, увидела множество людей. Они изумленно смотрели на меня и шарахались в стороны. Я быстро шла по коридору, спрашивая себя, за какой дверью может находиться мой герой. В конце концов я стала заглядывать во все комнаты подряд. Увидев незнакомое лицо, я, не извинившись, тут же захлопывала дверь. Больше всего на свете я боялась пропустить нужную комнату. Я действовала как во сне. Мой стремительный сумасшедший бег закончился у туалета.
Точнее, у мужского туалета. Не успела я открыть эту дверь, как она сама распахнулась, и я увидела стоящего на пороге Леонарда Коэна. Он застегивал молнию на своих вельветовых брюках. Самые значительные моменты в жизни бывают порой лишены всякого величия. Я застыла на месте. Теперь я знала, почему он не спел на бис. Он сделал это вовсе не потому, что хотел побыстрее встретиться со мной в опустевшем зале.
Мы стояли лицом к лицу, нас разделяли каких-то два метра. Глаза Коэна скрывали темные очки. Мой макияж был размазан, я тяжело дышала. Мне показалось, что Коэн внимательно смотрит на меня. Эти секунды могли изменить всю мою жизнь. Он так прекрасен, а я выглядела как обычная поклонница. К тому же я не блондинка. В старых фильмах о любви, которые я всегда смотрела со слезами на глазах, одного магического слова, одного жеста было достаточно, чтобы вся история закончилась благополучно.
Please find me. I am almost thirty[4].
Однако на этот раз хеппи-энда не произошло. Возможно, потому, что я слишком тихо шептала. Или потому, что не была блондинкой. Дверь расположенного напротив помещения распахнулась, и из него вышла грузная женщина с желтыми волосами. Она позвала Коэна, и он, улыбнувшись мне, пошел за ней. Я стояла у мужского туалета и смотрела им вслед.
Пауль ждал меня у машины. У этого человека было множество мелких достоинств, и среди них — терпение и излишняя доверчивость. Для Пауля я была дочерью отца-тирана, статс-секретаря на пенсии. Согласно легенде, мы с отцом жили в Висбадене, и я изучала математику во Франкфуртском университете. Математика — та дисциплина, которая у большинства людей не вызывает никаких вопросов. Кроме того, почти все считают, что это необычная наука для женщины. Пауль искал женщину, которая была бы похожа на его мать и сестру. Мы нашли друг друга после того, как я прочитала его объявление в разделе знакомств во «Франкфуртер альгемайне».
Хотя Пауль писал для левых изданий, но, когда речь заходила об объявлениях о бракосочетании или извещениях о смерти, он признавал только одну газету. В важнейших вопросах человеческого существования он был консерватором, несмотря на то что делал пожертвования в фонд организации «Гринпис».
Он уже приготовил черновик собственного некролога, в котором была приведена цитата из Сенеки. Согласно его завещанию во время траурной церемонии должен был звучать «Реквием» Моцарта, гроб необходимо было изготовить из экологически чистых материалов, а в венки вплести белые лилии. После нашей первой ночи Пауль сделал меня главной наследницей. Так что к его похоронам было все готово, отсутствовал только труп.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
