Читаем без скачивания Да, я там работал: Записки офицера КГБ - Е. Григ

После долгих уговоров Лебедева и Гостева я выпросил-таки на несколько дней «наружку» за Санто — кто-то из более важных объектов на несколько дней уехал из Москвы. Решил и сам посмотреть на него; связался с подразделением, которому предстояло выделить бригаду сыщиков, чтобы они «подхватили» меня перед началом смены. Ребята оказались знакомыми, хотя и не из того отдела, где работал я. «Ну что, Жень, соскучился по наружке? Потопать захотелось? Давай-давай. Но за руль не пустим, из почетных списков оперводителей ты навечно исключен, дорогой…»

Мне действительно хотелось снова проехаться на «восьмерочке», но я смолчал. Приехали на базу в МГУ, уселись поболтать и тут же получили сигнал — на выход.

Санто почти полностью соответствовал моим представлениям о нем, составленным из рассказов агентов и фотографии с консульской анкеты. Однажды я где-то прочитал, что все прохожие на улицах итальянских городов и деревень — копии персонажей итальянского кино, настолько тамошние киношники изучили типажи соотечественников. Итальянец, который вышел из МГУ и направился к метро, походил на киноактера Сорди. Был теплый весенний день, пройдясь с семерочниками за Санто пешком, я затем уселся в опермашину и поглядывал на него уже издалека.

Очень толстый, нескладный, он уже через несколько минут вспотел и двигался как-то вынужденно, с неохотой.

Ребята спустились за ним в метро, я остался в машине. Вскоре по радио передали, в какую сторону едем, и обе опермашины помчались по улицам почти без помех (был выходной день), стараясь не отстать от поезда, в котором ехал наш толстяк.

Санто приехал в район ВДНХ и, не торопясь, пешком пришел в некий жилой дом.

— Ну и как? — спросил я сыщиков.

— Да мешок мешком, — ответил Молодой, которому явно импонировало общение с человеком из «Дома 2» (со мной!!!).

— Посматривает он, Женя, посматривает, но очень аккуратно, — сказал Пожилой и закурил. — За такую ездку, конечно, толком не проверишься, да и в адрес он пришел спокойно, не вертелся, но посматривает — это точно. А может, не вертелся потому, что уже был здесь раньше — он же не искал дом, сразу пришел. Может, вообще уже давно здесь бывает… Что делать-то будем?

— Ой, держите меня. Он меня спрашивает, что будет делать. Он спрашивает меня. Выпишем из домовой книги всех жильцов квартиры и сообщим мне. А я их проверю по оперативным учетам. Сразу выясним, кто шпион. Вот и все.

Посмеялись, пошутили еще немного, и я отправился домой — я ведь теперь был человеком из «Дома 2» и имел некоторые возможности наслаждаться выходными.

То, что никаких шпионов через Санто я не выявлю, стало ясно, как только я его увидел. Начав заниматься курсами русского языка при МГУ, я через некоторое время сумел оценить контингент и пришел к выводу (возможно, ошибочному — до сих пор не знаю), что эта категория людей не может, не будет заниматься настоящим шпионажем. Все или почти все слишком молоды — по возрасту не успели пройти соответствующей подготовки. Вряд ли у них могут быть выходы на интересных для разведки лиц — носителей политических или технических секретов.

А вот выполнять отдельные несложные поручения спецслужб они могли, и именно в области «негативных устремлений противника в сфере идеологии» — один из наших оперштампов того времени.

Контрразведка в области идеологии — политический сыск, как ее еще называют, — что это такое? И вообще, что такое идеология? Это политика? Или что?

1979 год, Советский энциклопедический словарь:

«Идеология — система полит., правовых, нравст., религ., эстетич. и философ. взглядов и идей, в к-рых осознаются и оцениваются отношения людей к действительности. В класс. об-ве носит класс. характер, выражая интересы и формулируя цели определ. классов; разрабатывается теоретич. представителями класса, идеологами, на основе накопленного мыслит. материала. Характер И. — науч. или ненауч., истинная или ложная, иллюзорная — всегда связан с ее класс. определенностью — феод., бурж., мелкобурж. или пролет., социалистич., марксистская; рев. или реакц., консервативная. Обладает относит. самостоятельностью и оказывает активное влияние на об-во, ускоряя или тормозя его развитие. Подлинно науч. И. является марксизм-ленинизм, отвергающий концепции мирного сосуществования И., «деидеологизации»».

Десятью примерно годами раньше Александр Зиновьев, тогда — объект разработки Игоря П., севшего в нашей комнате на место «Черного» — (тот стал заместителем Лебедева, к ужасу сотрудников отделения), писал в своей книге «Зияющие высоты»:

«…Идеология, с одной точки зрения, играет огромную роль в жизни общества… И никакую — с другой. Она сказывается на всем. И ее нельзя уловить ни в чем. Отсюда весьма различные ее оценки, колеблющиеся в пределах от нуля до бесконечности… Неверие в истинность идеологии… не играет роли хотя бы потому, что говорить об истинности идеологии вообще бессмысленно… Содержание идеологии определяется конкретными историческими условиями духовной жизни общества. Если рассматривать идеологию как науку и как инструкцию для поведения, то не нужно много ума, чтобы заметить ее «ложность» и «непродуктивность». Но на то она и идеология, чтобы быть не наукой и инструкцией, а особого рода формой, в рамках которой делается нечто совершенно другое, порой прямо противоположное ее декларациям… Нет ложных идеологий. Нет и истинных. Ее роль в обществе описывается совсем в иной системе понятий. Общество нашего типа немыслимо совсем вне каких-то идеологических форм. Оно есть идеологическое общество в самой своей основе…

…Рождение идеологии неподконтрольно людям. Оно есть тайна, раскрыть которую в принципе невозможно, хотя весь процесс и проходит у тебя на глазах. Когда люди еще могут вмешаться в сотворение идеологии, они еще не знают, что это есть идеология. А когда они догадываются об этом, бывает уже поздно. Поэтому идеология рождается на свет сразу со всеми ее атрибутами.

…Идеологию принимают как факт и считаются или не считаются с ним как с природной необходимостью, а не как с проявлением разумности или неразумности людей… Отношение к официальной идеологии есть важнейший элемент в системе отбора лиц для руководства, в их карьере и прочности положения. Человек, которому в голову придет идея хотя бы как-то реформировать идеологию (не говоря уже о том, чтобы отказаться от нее), не будет допущен на путь, ведущий к власти в любых ее звеньях. А если он выскажет такую идею, уже достигнув власти, он сильно ослабит свои позиции, вплоть до полной потери власти…»

Вот так…

Да при чем тут контрразведка, спросите вы? Хороший вопрос.

Те, кто занимались у нас в стране И. и убеждали нас всех в том, что она у нас истинно науч., рев., а не реакц., на каком-то этапе своих занятий вдруг осознали, что «пудрить мозги» населению огромной страны они уже не в состоянии. Да и ответственность за «чистоту» идеологии им не хотелось нести в одиночку, нужно было ее разделить с кем-нибудь — да вот с КГБ, например. Пусть-ка они там побегают, понюхают, подслушают, глядишь, посадят человек эдак… ну, неважно сколько, главное — чтобы остальных пугнуть, да как следует…

Они, бедняги, плохо себе представляли эффективность нашего законодательства, процессы оперативной документации действий, высказываний и «выписываний» инакомыслящих, возможности по легализации полученных материалов и многое другое.

А вот мы, сотрудники нового Управления (и даже я, новичок в контрразведке), почти сразу поняли, что пытаемся контрразведывательными методами решить задачи, которые решаются только политически или научно. Но многое в нашей работе было (или казалось) интересным, многое было внове, люди мы были военные, жалованье получали приличное, имели семьи и обязательства перед ними, словом — «все, как у людей». И если от нас требовали доказать, что наша И. — истинно науч., а не реакц., — что ж, «как говорится, Родина велела».

В тех же коридорах 2-й Главк занимался своими серьезными делами.

Вот пример настоящего сотрудничества между спецслужбой и руководством одного из подразделений Минвнешторга.

И те, и другие готовились к приезду для переговоров в МВТ какой-то значительной делегации из ФРГ. Внешторговцы уже знали тех, кто приедет, и, как оказалось, правильно информировали контрразведчиков. Те полезли в записи и дневники немцев не сразу по их приезде, а после нескольких предварительных перед подписанием соглашения переговоров. И не ошиблись: один из немцев, тщательно фиксировавший в своем дневнике совершенно все, писал, что «дурачки славяне неожиданно для нас запросили за то и за это не столько-то (сколько мы собирались уплатить), а всего навсего вот столько…»

Когда на заключительных встречах речь зашла о подписании договора, славяне, покряхтев и поулыбавшись, сказали, что мы, конечно пошутили. Мы имели в виду не столько-то, а как раз именно вот сколько… Переговоры находились в той стадии, где немцам деваться было некуда, а отдавать эту сделку конкурентам — невыносимо. Пришлось подписать, и наша сторона выиграла на этом — не помню точно — 11 или 18 миллионов долларов.