Читаем без скачивания Плясать до смерти - Валерий Попов

Трубка снова оказывалась у нее, и голос ее просто давил ледяным спокойствием. Может, и правильно: а как еще с Колькой?

— Извини, отец. У нас репетиция. Не все получается, Колька распсиховался. Надо привести его в норму.

Репетиция чего?!

Ночью — звонок и Колькин истерический крик:

— Заберите вашу сволочь к себе! Я не могу больше!

Настькин вопль:

— Ну и уезжай к своей мамочке!

Сумасшедшая бабка, мне кажется, их все же немножко сдерживала: по ночам не звонили!

Надо как-то одернуть их.

— Действительно, Николай, ты забыл, где находишься! Дома у Насти!

Пауза. После чего Николай произносит спокойно:

— Где моя чашка?

Актер!.. Без ангажемента. Вешаю трубку.

Да, Настя одна взялась за дело, с которым не справляются мощнейшие медицинские учреждения! Или в тех крупнейших медицинских учреждениях никто так не упорен, как она?

Звоню днем, в культурное время, и абсолютно спокойный.

— Да-а-а… — наконец, голос Насти.

Теперь там зато слышны развязные посторонние голоса!

— Здорово! Что поделываете?

— Ре…пе…тируем.

Голос Настюльки сильно плывет. Ап-пробирует, видно, свой метод: избавление от наркомании с помощью пьянства! Но кто вылечится, а кто заболеет?! Перешибание одного кошмара другим — излюбленный ее метод… не давший пока плодов!

— И что же вы репетируете? — спрашиваю спокойно.

— Я говорила тебе! — вроде бы обижается. — Стас отъехал за рубеж и попросил вести пока его работу.

Щедрый Стас! Это тот, чьи собаки?

— Что, Настенька, за работа?

— Он вел театральную студию в Верхнем дворце…

Шикарно!

— …в корпусе Бенуа.

Еще более шикарно!

— Теперь нам приходится и это делать.

Особенно меня восхищает частица «и».

— А какая пьеса? — интересуюсь я.

— …«Дюймовочка», — после секундной паузы сообщает Настя и поясняет: — Это же ведь детская студия!

Во плетет!

— А голоса почему не детские? — вырывается у меня.

— Сегодня мы решили собрать родителей. Поговорить об их детях! — строго произносит она.

Она уже и воспитатель детей! Реванш за школьные мучения? Ну что ж, по звуку все вроде мирно. Но «видеоряд», я знаю, ужасен. Смотреть нельзя. Представляю, что там на самом деле творится!

— Она все врет! — Колькин отчаянный вопль, оставленный без внимания.

Кладу трубку, тяжелую, как гиря. Хотя раньше легко такое же плел, ваял из воздуха замки, корпуса Бенуа! Выпила мой талант и чуть ли не всю кровь. Но успехов ее пока не видно.

…Есть успех! Правда, мой: переезжаем с этого болота на Невский, в самый центр Петербурга!

Закон (в порыве реформ его не успели еще отменить) требует после смерти члена Союза писателей, не имеющего наследников, вселить в его квартиру другого писателя. Это я.

А она — «поэтесса с бантом», Ирина Одоевцева, одна из знаменитых красавиц Серебряного века, перепорхнувшая перед смертью в родной Петербург при натужной поддержке вдруг разомлевших от любви к русской поэзии компетентных органов. Ей-то что? Умерла в почитании и обожании. И следующий на этой очереди я. В смысле умирания в этих стенах. Насчет почитания и обожания не уверен… хотя от стен может что-то и передаться! Перенестись вдруг из отчаяния и безнадежности на лучший угол на свете, угол Невского и Большой Морской, что переходит в арку гениального Росси и Дворцовую площадь, — это спасение! Адмиралтейство, Александрийский столп, Эрмитаж, Нева! Тут счастье посещает самых разных людей, молодых и старых, богатых и бедных! Поможет и нам! Я-то точно воспряну здесь! И Насте перепадет! После меня. А может, и раньше?

Среагировала вяло. Ну что за натура?! Могла бы поддержать, оценить, что отец ее тоже чего-то стоит! Всегда у меня так: лечу восторженно, как мотылек, — и мордой об столб.

— Тебе, наверное, нужно помочь с переездом? — мрачно проговорила она. «Раскусила мой подлый расчет!» Но зачем видеть только изнанку? — Хорошо, — добавила, помолчав: — Мы все сделаем.

И они сделали! Мы с Нонной, чтобы не мешаться, уехали в Елово, а когда вернулись, все было упаковано.

И Колька, оказывается, рукаст. Сидит, улыбается, доволен. Ясно и просто: будь у них нормальная, понятная работа, как в крестьянстве, и не надо было бы никого спасать, спаслись бы сами. Но они же интеллектуалы! Ты сам это «прописал»! Однако польза от переезда все же была, я понял: могут они!

Скоблы помогли и машиной, и грузить. Ну просто дружный семейный клан. Уезжая, расцеловались! Спустились и Анна Сергеевна с Варей, взволнованные, тоже неслучайные в нашей жизни люди. Бывает же хорошо!

И вот мы на Невском. Пустые красивые комнаты. Ну что? Распаковываемся?

— Останься, Настя! Живите здесь! Вон как тут хорошо!

— Нет! — сжав зубы, процедила она.

И они уехали. Уже — екнуло сердце — навсегда.

Жить, как она хочет, можно лишь там!

Полгода — звонки лишь по телефону. И вдруг звонок в дверь. Настя? Все поняла? «Расколдовалась» и «ожила»? И сейчас обнимемся?! Распахнул дверь…

Откуда ты, прелестное дитя?

Варя! Бывшая соседка с бывшего «верхнего этажа»…

— Проходи, — не совсем уверенно произнес.

Совсем уже девушка стала. Сердце мое запрыгало. Не о том думаешь!

— Я к вам пришла… — смущенно потупилась.

Вижу.

— …очень неприятную вещь рассказать.

И эта туда же!

— Говори. Садись.

— Я постою.

Ну хватит уже смущаться! Не за этим пришла!

— Я была у Насти.

Все ясно. Правда, детали бы хотелось узнать. Хотя и не очень.

— Она ужасно как пьет! При мне выпила две бутылки.

— Чего?

Зарделась. Эту подробность ради девичьей солидарности решила не выдавать. Ну спасибо.

— Потом мы пошли с ней гулять…

Отлично.

— …и она купалась в Ольгином пруду. Поплыла прямо в платье! До острова доплыла. Потом приплыла обратно. И прямо так и пошла…

— Да.

Удивлена, видимо, моей реакцией. Но если зажатым не быть — разлетишься!

— А знаете, чем они зарабатывают на выпивку?

Решила все-таки вышибить у меня слезу?

— Чем?

Все же на выпивку, а не на наркотики!

— Взяли в какой-то театральной студии…

Значит, какая-то капля истины в Настькиных показаниях есть?

— …старинные костюмы.

Запнулась. Ну-ну, не стесняйся! Что уж такого ужасного может быть в старинных костюмах?.. Может, оказывается!

— И стоят у фонтанов. Изображают Екатерину и Петра, просят фотографироваться!

— Да…

— Причем вызывают лишь хохот! Дородная Настя — очень она растолстела — и маленький «Петр Первый», до плеча всего ей!

Да. Вот это «театр»!

— И… фотографируются с ними?

— Только если кто хочет поиздеваться!

— Ну спасибо тебе.

Ушла несколько ошеломленная. Ждала рыданий? Это потом.

Эх, Настя! Спасла Кольку? Погубила себя! И без него бы погибла.

— Привет, Настюленька! Как дела?

— Нормально, — несколько настороженно произнесла: с чего это я такой веселый?

— Хочу похитить тебя.

Долго кашляла. И выкашляла все плохое. Спросила радостно:

— А куда?

— А в Елово! Хочешь? Кузя зовет.

Елово для нее — «место обетованное». Последнее, наверное, что еще светит ей!

— Хочу!

Отлетели и Колька, и псы, и бутылки! Ура!

Кузя — в беде. Настя это любит — покровительствовать.

— Ну что, Кузярушка, бедный?! — взъерошила поредевшие его кудри.

Чего он тут сидит? Если вспомнить классику (а почему бы ее не вспомнить?), ходит в заброшенном Доме творчества, как всеми забытый слуга Фирс посреди загубленного вишневого сада! Кто только здесь не хаживал! Лучшие умы! Разве что кроме Чехова, все писатели жили. И Кузя как бы это хранит: почти каждый день приходит с дачи, «подправляет» гнилье.

А вокруг самостийная стройка идет! Самосвалы грохочут. Растут глухие заборы. Все в сизом чаду!

Снесли угол нашей ограды, и глубокие грязные колеи идут через сад, где мы когда-то гуляли, предаваясь высоким размышлениям.

Но умам нашим недоступно: что строят? Говорят, самую высокую резиденцию. Зачем она им в этой глуши? Бетонные стены поднимают со всех сторон. Испуганные дачники сгрудились здесь, иногда выбегают, стоят в колеях. Но самосвалы, эти циклопы (стекляшка-кабина сдвинута вбок), словно и не людьми управляются, за сизыми стеклами их не видать.

Пропадет Кузярушка здесь! Алка давно на него рукой махнула. Но Настька — ожила! Румянец появился, засияли глаза.

— Давайте Тимчику позвоним, он снимет!

Тимчик теперь телебосс!

Какой-то фургон через сломанный забор прямо под окна подъехал. Ничего уже не боятся! Выбежали, чтобы ругаться, и тут увидели надпись: «Телекорпорация!» Причем прогрессивная!

И Тимчик наш вышел!

— Ну что, попухаете? Молодец, Настька, что позвонила! — глянул на череду самосвалов. — Распоясались тут! Привет, папа!