— Не может быть такого места под землей! — воскликнула Лурн.
— Мы и не под землей, — повернулся я к ней, — неужели не понятно? Мы прошли сквозь гору и вышли здесь.
— Среди белого дня!
— А теперь ночь. Помолчи, будь так добра.
Последнее я добавил оттого, что за спиной у нее стоял наш проводник, прижимая палец к губам. Он махнул рукой, но там, куда он указывал, я увидел лишь плотную купу кипарисов. Все равно я подошел к деревьям и, встав перед ними, услышал приглушенный, с повизгиваньем, скрип, как будто отворялся некий давным-давно закрытый портал. Я раздвинул ветви. Глаза мои ничего там не увидели. Отец (будто сидевший передо мной, с черепом, расколотым топором) позволил мне увидеть его мысленным взором.
Я встал на колени.
Он снял с плеч мантию и накинул ее на мои плечи, застегнув у горла. Лишь на миг я ощутил пронизывающий холод золотой застежки. Ощупал шею — и ничего не нашел. Но я знал тогда (как знаю и сейчас), где эта мантия покоится.
— Что там? — спросила Лурн.
— Усыпальница, — ответил я. — Но ты пришла сюда не для того, чтобы смотреть на усыпальницу, а чтобы стать королевой. Видишь луну?
— Мою госпожу? Конечно, я вижу ее.
— Она поднимается, чтобы увидеть твою коронацию, и уже почти в зените. А вон там круг из белых камней, — показал я. — Видишь?
Круг не замедлил появиться.
— Нет… Да! Да, теперь вижу.
— Встань там и жди. Когда лунные тени станут короткими, а все рощицы и тропки зальет лунный свет, ты сделаешься королевой.
Она с радостью повиновалась. Я встал перед ней на расстоянии примерно вполовину меньше того, на какое мальчишки бросают камень.
Помнится, она спросила:
— Не хочешь присесть, Валориус? Ты, наверное, устал.
— А ты?
— Я? Когда я вот-вот стану королевой? Ни за что! — Больше она ничего не говорила. Только спросила: — Почему ты трешь макушку?
— Туда ударил топор. Я тру потому, что рана зажила, а отец упокоился.
Луна поднялась еще выше, и рядом со мной преклонила колени одна из белых фигур. В руках у нее была белая шелковая подушка, на подушке лежал огромный шлем с забралом, белый, как самый чистый жемчуг, и увенчанный серебряной короной.
Я принял подушку и встал. Шестеро других белых фигур помогали Лурн облачиться в доспехи — доспехи, неуязвимые для любого меча: нагрудник, горжет, набедренные щитки. Как земля вращается вокруг луны, так и я описал вокруг Лурн полукольцо.
— От богини, которой ты служишь, прими корону, которая твоя по праву.
Когда она стояла, ее голова была выше моих вытянутых кверху рук, но она припала передо мной на колено, и я возложил шлем с короной на ее голову. Шлем, невесомый, как бледный плюмаж на его маковке.
Встав, Лурн на пробу опустила забрало; и я увидел, что теперь на забрале выгравировано белое лицо — ее собственное.
— Я королева! — Как будто запели десятки труб.
Я кивнул.
— Мы восстановим королевство, Валориус!
Я снова кивнул. Ведь я думал о том же самом.
— Я восстановлю королевство, и мы опять будем Играть. И в этой Игре, Валориус, я буду королевой!
Тогда я понял, что та, которую я целовал так часто, должна умереть. Люди говорят, что меч сам прыгает мне в руку. Это не так, однако немногие извлекают клинок из ножен столь быстро. Она парировала мой первый выпад латной рукавицей и попыталась ухватить меч за лезвие; меч выскользнул — оттого я и жив.
О нашем поединке в залитом лунным светом саду я скажу немного. Она могла парировать мои удары — и парировала. Я же ее ударов парировать не мог: слишком она была сильна. Я уворачивался, приседал и падал на землю снова и снова. Я надеялся на помощь, но никто не помог. Если бы одно желание могло заставить воздух ожеребиться, у меня был бы целый табун лучших скакунов. Но ни один конь так и не возник.
Зато наконец вышел Наш Господин Солнце, и это было еще лучше. Я сумел поставить ее к нему лицом и вогнал острие в глазную щель ее забрала. Стали внутрь проникло немного — на длину моей ладони, на ширину двух сомкнутых пальцев. Но этого хватило.
Что теперь?
Теперь я бреду куда глаза глядят. Если меня просят пророчить, я говорю, что мы должны свергнуть тиранов и построить новое государство для нас и наших детей. Если просят исцелить, я лечу их больных — когда в силах. Если приносят еду, я ее съедаю. Если не приносят — пощусь или добываю еду сам. Вот и все, разве что порой выдается случай побеседовать с заблудившимся путником вроде вас. К востоку лежит прошлое, к западу — будущее. Если ищете богов, то вам на север, а если блаженных, то на юг. Вверху стоит Всемогущий, внизу лежит Пандемониум. Выберите свой путь и крепко его держитесь, а то, если сойдете с него, можете встретить кого-нибудь такого же, как я. Счастливого пути! Мы больше не встретимся.
ДЖЕЙМС ЭНДЖ
Поющее копье
(перевод Л. Дукорской)
Сказаниям о Морлоке Эмброузе Джеймс Эндж посвятил не один год, но признание к нему пришло лишь тогда, когда маятник читательского спроса вновь качнулся в сторону литературы «меча и магии». Появившиеся на страницах «Black Gate» и «Flashing Swords», а также на сайте fiction.com отзывы о странствующем волшебнике-воине не остались незамеченными, проявившийся читательский интерес вскоре был удовлетворен последовавшими один за другим романами «Кровь Эмброуза» («Blood of Ambrose»), «Этот искаженный путь» («This Crooked Way») и «Век волка» («The Wolf Age»). Вот что пишет об авторе «Strange Horizons»: «Эндж демонстрирует стиль, способный удовлетворить самых требовательных интеллектуалов. Он показал себя умелым повествователем, чем привлек внимание многих». В этом нет ничего удивительного, ведь Эндж преподает классические языки в одном из университетов Среднего Запада. В интервью «Fantasy Book Critic» он говорит: «Если взять современный реалистический роман, то на протяжении всего двадцатого столетия явно просматривается тенденция акцентировать внимание на главном герое. На его чувствах и восприятиях. Я не возражаю. Жанр реалистической фантастики достиг в этом направлении выдающихся результатов, но, думается, дальнейшее его возделывание чревато истощением плодородного слоя. Фантастика же должна соответствовать канонам написания романов эпохи Средневековья, то есть следовать классическим традициям, когда большее внимание уделялось деяниям людей. Мне импонирует фокусировка на действии (причем не обязательно это погоня на автомобилях или перестрелка) и на окружающем героя мире. Все положительное, что присуще старым традициям повествования, я привношу в жанр фантастики двадцать первого века и надеюсь, такой подход оправдает себя».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
