Принц думал о предстоящем счастливом дне. Это был оазис в бесплодной и жгучей пустыне его любви! Он отгонял мысль о предстоящем отъезде, с его спутником, печалью, чтобы вполне предаться прелести настоящего. Он был счастлив, спокоен.
Накануне, полный воспоминаний и волнений, он понял, что сон совершенно покинет его. Тогда он приготовил себе снотворный напиток. Затаенное чувство кокетства побуждало его избежать лихорадочной ночи. Принц знал, что он красив; ему говорили это сто раз, и взгляды женщин повторяли ему это каждый день. Разве изящество его телосложения и лица, прелесть, которою веяло от всего его существа, не способствовали благосклонному вниманию царицы? Значит, следовало охранять себя от приступов усталости и лихорадки.
Позвав слугу, он тотчас же велел подать себе зеркало и посмотрелся с беспокойной поспешностью.
Однако с первого же взгляда он успокоился.
Бледность сменилась румянцем, который отняла было у него болезнь, губы заалели, но глаза еще сохранили какой-то лихорадочный блеск.
Он с мелочной тщательностью отнесся к подробностям своего туалета, выбирал самые нежные духи, самые тонкие одежды, самые светлые оттенки своего любимого голубоватого цвета.
Когда он, наконец, вышел из своего павильона, приглашенные уже собрались перед дворцом Кизаки. Его появление произвело впечатление. Мужчины пришли в восторг от его костюма, женщины не смели высказываться, но их молчание было самое лестное, его можно было перевести так: этот достоян любви даже царицы, так как это вполне прекрасное тело — храм самого тонкого ума и благороднейшего во всем дворце сердца. Принцесса Иза-Фару-Но-Ками подошла к Нагато. — Вы не спросили меня о Фаткуре, принц, — сказала она.
Принц совершенно не думал о Фаткуре и даже не заметил ее отсутствия.
— Она была больна вчера, — продолжала принцесса, — но весть о вашем приезде возвратила ей здоровье. Как она печальна с некоторых пор! Может быть, ваше возвращение успокоит ее. Вы ее сейчас увидите, она подле Кизаки; эту неделю она дежурная. Что же вы ничего не говорите?
Принц не знал, что сказать. И в самом деле, имя Фаткуры пробуждало в нем угрызения совести и досаду. Он упрекал себя за то, что внушил любовь этой женщине, или, скорее, притворно отвечал любви, которую угадывал в ней. Он воспользовался этой ложной страстью, как ширмами между любопытными взглядами и светилом своей истинной любви. Но он не в силах был поддерживать роль влюбленного, и вместо сострадания и дружбы, которую он пытался вызвать к несчастной жертве, Фаткура внушала ему только глубокое равнодушие.
Появление Кизаки избавило его от ответа Иза-Фару. Царица шла по веранде, приветствуя милой улыбкой своих гостей, которые опускались на одно колено.
Так как предстояло взбираться на гору и идти по узким дорогам, Кизаки надела более узкое платье, чем обыкновенно. Платье это было из серовато-зеленого крепа, слегка волнистого, как поверхность пруда, подернутая рябью от ветра. Широкий кушак из золотистого полотна охватывал ее талию и был завязан сзади большим бантом. В одном конце этого кушака была вышита ветка цветущей хризантемы. В волосах царицы были две большие белые булавки тонкой работы, а надо лбом маленькое круглое зеркальце в жемчужной рамке.
Вскоре к дворцу подъехала великолепная коляска, запряженная двумя черными буйволами. Эта коляска, с навесом и вся золоченая, походила на павильон. Она была закрыта занавесками, которые Кизаки велела поднять.
Принцессы и принцы разместились в норимоно, которые несла масса роскошно одетых людей, и все весело тронулись в путь.
День был прекрасный. Легкий ветерок освежал воздух, жара не грозила утомить.
Сначала миновали сады резиденции. Коляска раздвигала причудливые ветви, которые раскинулись по аллеям, спугивала бабочек и срывала цветы. Затем достигли стены, окружавшей летний дворец, и проехали через ворота, которые поддерживала птица микадо, Фоо-Гуань — мифологическое животное времен сотворения мира. Потянулись вдоль наружной стороны стен, потом свернули на дорогу, усаженную высокими деревьями, которая вела к горам. Там все вышли, чтобы продолжать путь пешком. Разбились на кучки, слуги распустили зонтики — и все начали весело взбираться на гору. Кизаки шла впереди, легкая, веселая, как молодая девушка; временами она бежала, рвала дикие цветы у ручьев, потом, когда их набиралось слишком много, разбрасывала их на дороге. Завязался разговор, раздавался смех, каждый шел, как ему нравилось. Некоторые из вельмож сняли свои лакированные шляпы, похожие на круглые щиты, и привесили их к поясу; потом они укрепили открытые веера под волосами, связанными в пучок, так что у них надо лбом образовался как бы навес.
Иногда через просвет в кустах мелькал город, который как будто разворачивался по мере того, как поднимались; но полюбоваться им не останавливались, так как первая станция была назначена на площадке храма Кио-Мидз, то есть храма Чистой Воды, откуда открывался прелестный вид.
Храм этот с одной стороны опирался на чрезвычайно высокие деревянные столбы, которые спускались до подножия горы, с другой — упирался в остроконечную скалу. Под широкой крышей, выложенной голубыми фарфоровыми пластинками, находилось тысячерукое божество.
На площадке, вымощенной камнями, перед входом в храм расставили складные стулья, чтобы знатные путники могли отдохнуть и вдоволь налюбоваться видом.
Вскоре они пришли и расположились.
Под их ногами расстилался Киото со своими бесчисленными низенькими, но изящными домами, окружавшими огромный парк даири, — это зеленое озеро, из которого там и сям выступали, подобно островкам, широкие великолепные крыши. Можно было проследить глазами за светлой полосой стены вокруг парка.
С горной стороны города блестит на солнце река Идогова, за которой тянется богатая, хорошо обработанная равнина. Другая полоса воды, река Дикого Гуся, протекает посреди города, около крепости Низио-Нозиро, с высоким валом и четырехугольной башней с крышей, края которой загибались кверху.
За городом тянутся полукругом высокие холмы, покрытые растительностью и всевозможными храмами, которые высятся один над другим по склонам, как бы взбираясь на них, и наполовину прячутся в зелени и цветах. Вельможи указывают друг другу то на храм Язакки или Восьми Уступов, то на башню То-Тзе с пятиэтажной легкой крышей, то на часовню Гихон, в которой находится только металлическое круглое зеркало и которая окружена множеством красивых домиков, где пьют чай и сакэ. Далее, внизу, около долины, на дороге, которая ведет в Фузими[15], находится огромная пагода Дайбуд, очень высокая и красивая, в садах которой находится храм Тридцати Трех богов; здание это очень длинное и узкое.
