ли ее губы прижмутся к моим. Я представлял, как целую ее, с тех пор как мы вместе обедали. Вчера вечером, когда я сидел в той дыре, читая свой очередной сценарий, я представлял ее как женщину, в которую мой герой мог бы влюбиться, хотя это не по сценарию. Я видел перед собой ее глубокие голубые глаза и длинные рыжие волосы, когда произносил вслух свои реплики. Дав себе пощечину, я швырнул сценарий через всю комнату, а это было метра четыре, и стал мысленно корить себя за то, что мой герой одинок, как и я. Ее нет в планах. Она не та женщина, о которой мне нужно так думать. Бренна — мать-одиночка, которой определенно не нужен какой-то придурок из Голливуда, чтобы все испортить. Стабильность — это не то, что я обеспечу. Я погружаюсь в себя, используя все навыки, которые оттачивал годами, чтобы не совершить ошибку и не позволить своему члену думать.
— Понятно. Думаю, ты была академиком. Тебе нравилось учиться, читать, но ты занималась спортом, чтобы не казаться занудой. Может, даже лучшей в классе?
— Определенно нет, но ты очень близок к этому, — ее голова наклоняется в сторону, а взгляд фиксируется на мне.
— Хммм… — я поджимаю губы. — Какая часть?
— Академическая часть.
— Я понял. Никто не захочет идти учиться на психолога, если ему не нравится учиться.
Она тихонько смеется, щеки краснеют самым очаровательным образом.
— Не в то время, когда растишь двоих детей и замужем за мужчиной, которого никогда нет дома.
Это безумие. Не думаю, что она понимает, насколько это потрясающее достижение.
— Я даже не закончила колледж.
Бренна отталкивается от стола и направляется ко мне.
— И посмотри на все, что ты сделал, Джейкоб.
— Я снимаюсь в фильмах и целыми днями играю в притворство… — мне нужно говорить так, будто это не имеет значения. Мне нужно, чтобы не имело значения, что она думает.
Это была одна из последних вещей, которые сказал мне отец. Помимо того, что он сказал мне, что я никчемный и глупый, он сказал, что если я брошу школу ради актерского мастерства, то опозорю свою мать. Я никогда не забывал об этом. Я слышал эти слова снова и снова. Я носил их как татуировку в своем сердце, напоминая себе, что она сочла бы меня дураком.
Однако голос Бренны мягкий и успокаивающий.
— Ты заставляешь маленьких детей верить, что в жизни есть что-то большее, чем все то дерьмо, которое им досталось. Это что-то значит. Это… ну, это героизм.
— Я не герой, Бренна.
— Может, и нет, — она пожимает плечами. — Но для них ты герой.
— Мой персонаж — да.
Я ничей герой. Я — придурок из Шугарлоуф. Я не сделал ничего, кроме того, что получил роль всей жизни. Я не был ни хорошим братом, ни дядей, ни другом, и, черт возьми, я был дерьмовым сыном. Я — это дым и зеркала, а стекло всегда бьется. Я — парень, который изо всех сил борется с желанием заключить эту великолепную женщину в объятия и показать ей, насколько разрушительным он, может быть, для окружающих его людей.
— Если ты думаешь, что твое присутствие здесь сегодня не было эпическим для каждого ребенка в этом зале, то я не знаю, что является таковым.
Я знаю. Я провожу рукой по волосам и поворачиваюсь к ней спиной.
— Люк был героем. Он сражался и умер за эту страну. А я ничего такого не делаю. Поверь мне, та история о моем отце… Это была лишь малая часть.
— У всех нас есть прошлое, Джейкоб. Каждый из нас совершал ошибки, но важно то, что мы делаем сейчас. Люк не был святым. Поверь мне.
Люк был хорошим парнем. Он не был человеком, который бы мечтал о вдове, потерявшей все.
— Может, и так, но он точно был не из преисподней.
— Конечно, может быть, Люк и был героем, в своем роде. Он сражался за эту страну и погиб во время обычного полета. Механическая поломка, которая стоила ему всего. Нам легко думать, что то, что мы делаем, не имеет значения, но это так.
— Я думал, он погиб за границей? — спрашиваю я.
— Нет, я слышала это несколько раз за время пребывания здесь. Он был дома. Он должен был быть дома в тот день и вышел на работу. В этом не было ничего героического. Посмотри на меня, я школьный психолог. Что, черт возьми, делает меня особенной? Ничего. Разве что для того ребенка, который зайдет ко мне в кабинет в самый тяжелый момент, и я дам ему что-то, за что можно ухватиться, я могу стать всем. Герои не носят плащи и не спасают мир, они поступают правильно. Герои не определяют свои моменты, это делают люди, которых они спасают.
Я чувствую ее позади себя, она близко, ее слова проникают внутрь меня, вытаскивая на поверхность сломанного человека, которого я похоронил. Я не могу развернуться, пока не смогу вытеснить эти слова из своей головы. Но потом… Я чувствую ее руку. Ее мягкое прикосновение к моей спине, переходящее на плечо. Я зажмуриваюсь, не позволяя ощущениям вызвать реакцию.
— Джейкоб, — ее мягкий голос побуждает меня повернуться, — что ты делаешь…
Я не могу сдержаться. Я поворачиваюсь к ней лицом. Ее глаза мягкие, длинные ресницы обрамляют самые голубые глаза, которые я когда-либо видел. Мы не говорим. Ни один из нас не двигается. Мы просто стоим, как будто разыгрываем сцену по сценарию. И Боже, как же я хочу ее. Ее губы приоткрываются, из них вырываются маленькие глотки воздуха, и я чувствую напряжение. Я могу поцеловать ее. В ее глазах я вижу желание. Грудь Бренны поднимается и опускается, а затем она глубоко сглатывает. Не знаю, хотел ли я когда-нибудь чего-нибудь так сильно, как хочу ее сейчас, но я не могу просто действовать. Я слышу предупреждения брата в своей голове так же отчетливо, как и вижу ее колебания. Я помню, как она отстранялась от меня той ночью, как я застыл в нерешительности.
— Я хочу поцеловать тебя, — признаюсь я, желая, чтобы она знала, что ничего не перепутала.
Ее дыхание учащается.
— Я так чертовски сильно хочу прижаться своими губами к твоим.
— Я хочу…
— Чего ты хочешь, Бренна?
Она придвигается ближе. Я чувствую, как ее грудь касается моей.
— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, но…
Отчаянная часть меня хочет протянуть руку, схватить ее и целовать до потери сознания, но я знаю, что это было
