а может, и больше.
— Какой красивый, — сказал Уинстон.
— Очень красивый, — ответил хозяин со знанием дела. — Но мало кто понимает это сегодня. — Он кашлянул. — Если вы захотите его купить, он обойдется вам в четыре доллара. А я еще помню время, когда за такую вещь можно было получить восемь фунтов, а восемь фунтов… нет, не могу подсчитать, но это были огромные деньги. Но кому нужен сегодня подлинный антиквариат? Даже то немногое, что еще осталось?
Уинстон тут же заплатил четыре доллара и положил вожделенную вещь в карман. Его очаровала даже не красота, а то, что коралл, казалось, уже своим видом говорил, что он из другого времени, совершенно непохожего на сегодняшнее. Такого нежного, как дождевая вода, стекла он никогда не видел. Привлекательность заключалась и в том, что он не обладал видимой пользой, хотя Уинстон догадывался, что когда-то его делали как пресс-папье. Тяжелое стекло оттягивало карман, но он, к счастью, не оттопыривался. Член Партии, обладающий такой вещью, не мог не вызывать подозрений, не мог не компрометировать себя. Все старинные, а потому все красивые вещи были отчасти под подозрением. Старик заметно повеселел, получив свои четыре доллара. Уинстон понял, что он отдал бы коралл за три или даже два.
— Наверху есть еще одна комната, не хотите ли взглянуть? — сказал старик. — Правда, и там немного вещей — так, кое-что. Надо взять лампу, если мы пойдем наверх.
Он зажег еще одну лампу и, сгорбившись, медленно пошел впереди Уинстона вверх по лестнице с крутыми, сбитыми ступеньками и по узкому маленькому коридорчику. Они прошли в комнату, окна которой выходили не на улицу, а на замощенный булыжником двор и на целый лес дымовых труб. Уинстон отметил про себя, что мебель была расставлена так, будто бы в комнате все еще собирались жить. На полу лежала ковровая дорожка, на стенах висели две-три картины, а к камину придвинуто глубокое замызганное кресло. Старомодные стеклянные часы с двенадцатичасовым циферблатом тикали на камине. У окна, занимая чуть ли не четверть комнаты, стояла огромная кровать, на которой лежали матрацы.
— Мы жили здесь, пока не умерла моя жена, — сказал старик извиняющимся тоном. — Я понемногу продаю мебель. Вот прекрасная кровать красного дерева, правда, надо как-то избавиться от клопов. Но я боюсь, что она покажется вам немного громоздкой.
Он высоко поднял лампу, чтобы осветить всю комнату, и в теплом рассеянном свете она показалась почему-то привлекательной. Уинстон вдруг подумал, что, наверное, будет очень легко снять эту комнату за несколько долларов в неделю, если только он решится. Это была дикая, невозможная идея, ее следовало немедля забыть, но комната вызвала в нем какую-то ностальгию, какую-то древнюю родовую память. Ему показалось, что он знает совершенно точно, как чувствует себя человек, сидящий в кресле возле зажженного камина, положив ноги на решетку, поглядывая на греющийся чайник. Совсем один, в полной безопасности, когда никто не наблюдает за тобой, ничей голос не преследует тебя и нет ни звука, кроме шума чайника и тиканья часов.
— Здесь нет монитора, — прошептал он невольно.
— А, — сказал старик, — у меня никогда не было таких вещей. Слишком дорого для меня. Да я никогда и не испытывал желания иметь такие вещи. А вот здесь, в углу, отличный столик с откидной крышкой. Хотя, конечно, надо сменить петли, чтобы пользоваться им.
В другом углу стоял маленький книжный шкаф, и Уинстон направился к нему. Но в шкафу не было ничего, кроме всякой ерунды. Охота за книгами и их уничтожение в кварталах пролов проходили так же тщательно, как и в остальных местах. Вряд ли где-нибудь в Океании был еще хоть один экземпляр книги, напечатанной ранее 1960 года. Старик с лампой стоял перед картиной в раме из розового дерева, которая висела у камина, напротив кровати.
— Ну а если вы интересуетесь старыми гравюрами… — начал он осторожно.
Уинстон подошел и взглянул на картину. Это был офорт, изображавший овальное здание с прямоугольными окнами и небольшую башенку перед ним. Здание окружала решетка, а на заднем плане было изображено что-то, напоминавшее статую.
— Рама привинчена к стене, — сказал старик, — но, думаю, я смогу ее отвинтить, если вы захотите купить гравюру.
— Я знаю это здание, — ответил Уинстон после паузы. — Оно разрушено. Это в середине той улицы, где находится Дворец Правосудия.
— Правильно. Оно там, у здания Суда. Его разбомбили в… ммм… в общем, много лет назад. Когда-то это была церковь. Она называлась церковь Святого Клементина Датского. — Он виновато улыбнулся, словно сказал смешное. А потом добавил: — «Лимоны и мандарины, лимоны и мандарины, поют колокола Святого Клементина».
— Как-как? — переспросил Уинстон.
— О! «Лимоны и мандарины, лимоны и мандарины, поют колокола Святого Клементина». Когда я был маленьким мальчиком, у нас были такие стихи. Я не помню, как дальше, но кончались они так: «Вот свечка вам на ночь, давайте зажжем. А вот и палач ваш, палач с топором». Мы танцевали под эти стихи. Ребята брались за руки и поднимали их вверх, чтобы можно было пройти, а когда они произносили: «А вот и палач ваш, палач с топором», дети опускали руки и ловили тебя. В этих стихах упоминались все церкви Лондона, самые известные.
Интересно, в каком веке была построена эта церковь, подумал Уинстон рассеянно. Всегда было трудно определить возраст здания в Лондоне. О каждом большом и внушительном здании, если оно выглядело сравнительно новым, говорили, что оно построено после Революции, а все, что явно было более древним, относили к некоему туманному периоду средних веков. Считалось, что век капитализма не создал ничего ценного. По памятникам архитектуры нельзя было изучить историю, как нельзя было изучить ее по книгам. Памятники, подписи, мемориальные камни, названия улиц — все, что могло рассказать о прошлом, систематически меняли.
— Я никогда не знал, что это церковь, — сказал Уинстон.
— Осталось еще очень много церквей, — ответил старик, — но их приспособили для других надобностей. Как же там дальше в стихах? А! Я вспомнил!
Лимоны и мандарины, лимоны и мандарины, поют колокола
Святого Клементина.
Вы должны нам три фартинга, вы должны нам три фартинга,
говорят колокола Святого Мартина…
Вот так, дальше не помню. Фартинг — была такая маленькая монетка, вроде цента.
— Где была церковь Святого Мартина? — спросил Уинстон.
— Святого Мартина? Она и сейчас цела. Она на площади Победы, рядом с картинной галереей. Такое здание с треугольным портиком, колоннами и большой лестницей.
Уинстон хорошо знал это место. Там размещался теперь музей,
