тоже имелся. Если это действительно передавалось по наследству, оно, очевидно, пропустило поколение Шона.
Шон подумал о Лекси и Джимми, болтавших по радиосвязи. И спросил себя, сколько времени пройдет, прежде чем его имя всплывет в разговоре и Лекси узнает, кто он на самом деле. Шон представил, как Лекси разозлится. Возможно, возненавидит его. И не винил ее в этом.
Он был чертовым ослом. Шон заложил руки за голову и посмотрел на пятно от воды на белом потолке. И задумался, что подумает Джон Ковальски, когда узнает, что Шон провел с Лекси время в Сэндспите. Тренер узнает об этом от Лекси или от самого Шона. Не то чтобы Шон действительно похитил Лекси со свадьбы. Они просто оказались в одном самолете. Джон, вероятно, поблагодарит его за помощь своей маленькой девочке. Шон просто чертовски надеялся, что тренер никогда не узнает, как Шон помог Лекси выбраться из одежды — дважды.
У Джона найдется много чего сказать, когда он обнаружит, что Шон раздел его маленькую девочку догола. Если бы все зависело от него, тренер никогда не узнал бы об этом. Но здесь не все зависело от Шона. Когда, где и как всплывут новости, зависело от Лекси, и Шон ненавидел, что не контролирует ситуацию. Все, что он мог делать — просто ждать, пока топор опустится на его шею.
Через десять миль после отплытия мягкое покачивание убаюкало Шона, и он проснулся, когда паром причалил в порту Принс-Руперта. Дождь барабанил по палубе и стеклам иллюминатора, пока Шон надевал ботинки и завязывал шнурки, потом взял пальто, сумку и бейсболку и прошел по коридору к выходу. Он родился в Принс-Руперте, но не помнил жизни тут, потому как маленьким ребенком с матерью и Эдом Брауном переехал в Сэндспит. Он и Эда Брауна помнил не слишком хорошо. Разве что после того, как мать развелась с Эдом, она тут же подхватила птичий грипп.
Крупные капли дождя упали на лицо Шона, и пришлось натянуть капюшон куртки на голову. С открытой палубы съезжали машины, пока он спускался по трапу к терминалу. Перед отъездом из Сэндспита он дал свой номер службе такси, поэтому сейчас вытащил телефон и через пятнадцать минут уже был на пути в аэропорт на острове Дигби. Сорок минут спустя Шон расслабился в кресле двухмоторного самолета. Ну, «расслабился» могло бы значить вытянулся. Но в маленьком кресле не было возможности расслабиться. Так что Шон вытянул длинную ногу в проход перед собой. Здесь скорее бы подошло «отпустил себя». Чем больше миль становилось между ним и матерью, тем больше он чувствовал себя отдохнувшим. Шон мог честно сказать, что любит свою мать. Да, но он не мог находиться с ней долго, потому что она высасывала его энергию, как дешевый фонарик. И казалось, не замечает, как энергия Шона истощается. Или если и замечала, это ее нисколько не беспокоило. Она никогда не брала на себя ответственность за что-либо, и чем старше становился Шон, тем сильнее охладевали и его чувства. Стюардесса поставила маленькую бутылочку воды и положила крошечную упаковку орехов на столик перед Шоном. Он умирал от голода и решил, что засядет в спортбаре в аэропорту Ванкувера.
Прежние подружки звали Шона холодным и отстраненным — помимо других определений. И это было более чем правда. В тридцать семь Шон становился теплым и пушистым с женщинами только в постели. Вне ее он не хотел брать на себя ответственность за кого-либо. Только за себя самого… и свою мать. Он удостоверился, что у нее будет куча денег. Приобрел дом в том месте, куда она хотела переехать. Купил ей «субару» и организовал доставку машины из Принц Альберт. Он навещал мать, когда она была на смертном одре. Делал для нее все, что мог, но не сближался с ней.
Шон открыл пакетик орехов и высыпал их в рот. Он был близок только к одному человеку — своему дяде. Эйб стал для Шона авторитетом и изменил его жизнь. Если бы не дядя, он не знал, где был бы сегодня. Если бы не хоккей, вероятно, оказался в какой-нибудь психушке и бился бы головой о стены, чтобы притупить боль. Шон открыл бутылку воды и выпил ее. У него были хорошие отношения с друзьями. По крайней мере, он сам так считал, но эти отношения не были семейными. В его жизни был лишь один человек, которого он считал семьей. Один человек, который приглядывал за Шоном. Один человек, с которым он мог разговаривать о чем угодно, и когда дядя умер, Шон рыдал как девчонка. С уходом этого мужчины ушло и ощущение семьи.
Двухмоторный самолет «Эйр Канада» сделал несколько кругов над ванкуверским аэропортом, прежде чем приземлиться. Чем ближе самолет подъезжал к гейту, тем больше энергии струилось по венам Шона. К тому времени, как он нашел бар, кончики его пальцев почти потрескивали. Светящиеся постеры с Хенриком Седином и Брэндоном Саттером приветствовали его, пока он шел к стойке менеджера зала. Девиз ресторана был «Мы все Канадос». Шон натянул бейсболку пониже. Не все из них были канадос, и он почувствовал себя предателем. Он занял место у барной стойки и быстро заказал стейк, овощи на гриле и воду с долькой лимона. Обслуживание было отличным, а еда оказалась еще лучше. Над баром висели пять телевизоров, по двум из них показывали игру «Брюинс» против «Джетс» в Виннипеге, а еще два показывали футбольный матч между «Гигантами» и «Пакерами». По пятому транслировали «Си-Эн-Эн».
Хоть звук и был выключен, Шон почти слышал стук шайб по льду и треск, когда Маккуид зажал Элера в углу и жестко припечатал его в бортику. В третьем периоде Марчанд забил гол в одно касание в «гамак» Хеллебаку и зажег фонарь над воротами. Вот, подумал Шон, разрезая стейк, что заставляло его сердце учащенно биться. Прицельный удар в «гамак» наполнил Шона таким количество электричества, что показалось, будто у него волосы встали дыбом. Добывание очков никогда не казалось ему ответственностью. Это было весело. Он наслаждался этим. Был одним из лучших снайперов в НХЛ. Забросить шайбу в ворота — это вызов. Тот, который Шон всегда с радостью приветствовал.
Бармен узнал Шона и налил ему крафтового пива. Может, Шон и не играл за Канадос, но он был канадосом по рождению и когда-то играл за Эдмонтон. Шон с барменом поболтали несколько минут, пока тот не ушел смешивать мартини.
По двум телевизорам матч «Брюинс» — «Джетс» прервала реклама «Будвайзера»,
