а потому перестала повторять ее, что доктор Шпрингсфельд не преминул приписать целебной силе источников, которые, правда, подействовали на больную, но совсем в ином отношении, а именно — избавили от ревматизма и подагры.
Когда лечение водами закончилось, а прелестные девицы насладились комплиментами поклонников, надышались фимиамом лести и устали от вальсирования, все семейство отправилось домой в Бреславль. На обратном пути умышленно выбрали дорогу через Исполиновы горы, дабы сдержать обещание, данное гостеприимному полковнику, и заехать в его замок, где графиня надеялась получить объяснение непонятной ей загадки: почему после состоявшегося там знакомства с курортным обществом оно в Карлсбаде отнеслось к ней, как к совершенно чужой, и чем вызвано такое странное alibi[56], какое и во сне не приснится.
Но ни по ту, ни по эту сторону гор никто не знал не только дорогу к замку господина фон Ризенталя, но и его самого. Дама пришла в изумление и тут лишь убедилась, что незнакомец, взявший их под свое покровительство и давший им приют, был не кто иной, как горный дух Рюбецаль. Она признала, что он великодушно выполнил свой долг гостеприимства в отношении ее, и простила шутку с курортным обществом.
Всем сердцем поверила она теперь в существование духов, но все же, опасаясь насмешек, скрывала свою веру перед светом.
Со времени явления Рюбецаля графине Цецилии о нем ничего более не слышно. Он вернулся в свое подземное царство, и вскоре после этого там вспыхнул подземный пожар, который разрушил Лиссабон, а затем и Гватемалу[57] и оттуда распространился дальше и недавно уже потряс твердыни германского отечества, так что у горных духов в недрах земли было столько хлопот в борьбе с огненной стихией, что с тех пор ни один не появлялся на поверхности земли.
И если не сбылись пророчества Хевилла[58] и пресловутый целлерфельдский пророк[59] оказался лжепророком, если страны по берегам Рейна и Неккара стоят на прежних местах так же прочно и незыблемо, как Броккен[60] и Исполиновы горы, если Гиршбергские господа еще не отправили за океан ни одного флота и не приняли участия в американской войне[61], — то в этом заслуга бдительных гномов и их неусыпного труда.
ЛИБУША
чаще Богемского леса, от которого теперь почти не осталось и следа, в те далекие времена, когда он еще покрывал всю страну, жил маленький беспечный народец, хорошо известный поэтам под названием дриад[62], а старым бардам[63] под названием эльфов. Эти воздушные, бестелесные создания, боящиеся дневного света, были сотканы из более тонкой материи, чем люди, слепленные из жирной глины, а потому оставались неосязаемыми для грубых чувств, и только более утонченные существа, да и то лишь при свете луны, могли разглядеть их. С незапамятных времен они безмятежно обитали здесь, пока лес не огласился вдруг громкими ратными кликами. То венгерский герцог Чех[64] со своими славянскими ордами вторгся из-за гор в эту негостеприимную страну в поисках новых земель. Прекрасные обитательницы вековых дубов, скал и ущелий, а также заросших тростником прудов и болот спасались бегством от бряцания оружия и ржанья боевых коней. Даже властный лесной царь не вынес этого шума и спрятался со своим двором в глухой чаще леса. Только одна фея не решилась расстаться с любимым дубом, и когда люди то здесь, то там стали вырубать лес и возделывать землю под посевы, она одна сохранила мужество и решила защищать свое жилище от посягательства новопришельцев, выбрав местопребыванием своим макушку высокого дерева.
Среди придворной челяди герцога был один молодой и красивый оруженосец по имени Крок, прекрасно сложенный, сильный и полный юношеского огня; ему был поручен уход за любимыми конями господина. Крок гонял их на пастбища, иногда далеко в глубь леса, и часто отдыхал под дубом, на котором жила фея. Она благосклонно глядела на чужестранца и ночной порою, когда он дремал у корней ее дуба, навевала ему сладкие грезы и вещие сновидения, чтоб он знал, какие события ждут его на следующий день. Если же случалось коню заблудиться и Крок, потеряв его след в чаще, засыпал в тревоге, то видел во сне скрытую тропинку, ведущую туда, где пасся пропавший конь.
Чем больше земель захватывали поселенцы, тем ближе придвигались они к обиталищу феи. В силу своего дара предвидения она знала, что ее дереву грозит смерть от топора, и решила поделиться своей тревогой с гостем. Однажды, в лунный летний вечер, пригнал Крок на пастбище свой табун позднее обычного и поспешил на ночлег к высокому дубу. Дорога к нему огибала богатое рыбой озеро, в серебристых водах которого в виде блестящего конуса отражался золотой серп луны; и над этой освещенной частью его, на противоположном берегу, взору Крока представился образ девушки, которая, казалось, прогуливалась, наслаждаясь прохладой. Странное видение поразило молодого воина. «Откуда взялась эта девушка, — подумал он, — одна, в такой глуши, в ночную пору?»
Но необычайное явление это возбудило в юноше не страх, а скорее любопытство и желание познакомиться с ним поближе. Он ускорил шаг и, не спуская глаз с незнакомки, привлекшей его внимание, скоро достиг места,
где впервые заметил ее под дубом. Теперь, когда он увидел ее вблизи, ему показалось, что это прозрачная тень, а не живое существо. Он остановился удивленный, холодная дрожь пробежала по его телу, но вдруг услышал нежный голос, как бы пролепетавший ему навстречу:
— Подойди сюда, дорогой чужеземец, и не бойся. Я не призрак и не обманчивая тень. Я — лесная фея, обитательница дуба, под густыми ветвями которого ты так часто находил покой. Это я убаюкивала тебя сладостными грезами и предвещала тебе грядущее. А если лошадь или жеребенок отбивались от табуна, я указывала место, где надо искать их. А теперь, в ответ на мою благосклонность, окажи мне взаимную услугу: будь защитником этого дерева, так часто укрывавшего тебя от непогоды и солнечного зноя, не дай убийственному топору твоих собратьев, опустошающих лес, ранить его благородный ствол.
Эти нежные слова рассеяли робость молодого воина, и он ответил ей:
— Богиня ты или смертная, кто бы ты ни была, требуй от меня чего хочешь, и я исполню все, что в моих силах. Но я ничтожный человек из народа, всего лишь слуга своего господина — герцога; не сегодня-завтра он может приказать мне пасти коней
