Читаем без скачивания Дар сопереживания - Дэвид Вилтц

Старик не моргнул и не пошевелился. Беккер не заметил проблеска разума в его глазах, но он этого и не ожидал. Он вообще точно не знал, чего ожидал от этого визита, однако, определенно, ничего рационального. Никаких чудес, столь забавлявших санитара. Не то, чтобы он надеялся вернуть этого человека к жизни, – Беккер не сомневался в результатах энцефалограммы, – скорее, он надеялся получить нечто от старика.

Нечто вроде импульса, подумал он, импульса тяготения. Все массы притягиваются: одна притягивает другую и наоборот. То же происходит при встрече двух людей. Каким бы кратким и мимолетным ни был контакт, каждая масса что-то отдает и что-то получает. Трудность состоит в оценке весомости полученного ответа. Совсем как в данном случае с почти незаметной реакцией и психическим обменом – основой гениальности Беккера. Он умел видеть в человеке то, что никто кроме него не замечал.

Информация содержится в тоне голоса, ритме дыхания, частоте помаргивания век, способе складывать руки, внешне беспричинных мускульных сокращениях. При встречах с людьми Беккер не следил за этими реакциями намеренно – они слишком быстры и малозаметны, чтобы сознание отмечало и сортировало их, – зная, что они непременно будут, и подсознание их зафиксирует, словно фотопленка, выявляющая намного больше деталей, чем видел глаз фотографа.

Но чтобы это умение сработало, Беккеру требовался человек, а Бахуда-старшего едва ли можно было назвать таковым. Он не обладал силой психического тяготения, Беккер не ощущал ответных импульсов.

Посидев несколько минут рядом с неподвижным стариком, он почувствовал себя дураком и не уходил только из нежелания подарить санитару удовольствие отметить, что он был прав.

В мозгу Беккера прокручивался разговор с Познером. Доктор старался ему помочь, не только в расследовании, но и ему лично. Он предложил назвать имена специалистов, которые, предположительно, могли помочь Беккеру с его собственными психическими проблемами, какими бы они ни виделись Познеру. Люди всегда хотят ему помочь, размышлял Беккер. Они так стремятся вскрыть его банку с червяками. Однако, когда банка откроется, не им придется иметь дело с червями Беккера, а самому Беккеру. Никто не захочет запихивать червяков обратно в банку, это предоставят делать ему самому.

Поэтому гораздо лучше не вскрывать банку, решил Беккер. Не ворошить червей, не думать о них, притворяться, будто не замечаешь, что они притаились в уголке сознания. Притаились? Беккер не был уверен в правильности подобранного образа, но, будучи оптимистом, не стал прослеживать мысль до конца и вновь сосредоточился на старике.

Намир Бахуд словно спал с открытыми глазами. Его тело реагировало только на мерный ритм дыхания. «Здесь не на что смотреть и нечего узнавать, – подумал Беккер. – Это образец бесполезности». Возможно, и вся поездка в Детройт была пустой тратой времени. Он мог получить ту же информацию по телефону, так зачем ему понадобилась личная встреча с Познером? Что его потянуло сюда?

И если он хочет держать червей взаперти, зачем он так стремится намекнуть на их присутствие? Не нужно было заводить с Познером разговор об убийствах: это не имеет к расследованию никакого отношения... Или ему было необходимо упомянуть о них, выставить свои проблемы напоказ? Чего он добивался? Приема у психиатра? Показал язык, подразнил и снова спрятал его. Что это было – психологический флирт? Или он пытался вызвать к себе интерес? «Вы думаете, это у Бахуда проблемы, док? Тогда взгляните на мои! Сказал, но не показал. Отлично, Джон! Великолепная работа! Тебе следовало воспользоваться предложенной помощью. Тебе нужна помощь, действительно нужна. Но я ее не приму, – говорил себе Беккер. – Не позволю исследовать себя, потому что боюсь того, что могу узнать про себя. Я мог бы раскрыться перед людьми, имейся хоть малейшая надежда, что мне поставят легкий диагноз и быстро вылечат. Но будь я проклят, если добровольно полезу в банку с червяками!»

Беккер улыбнулся, осудив себя в душе: ему тоже хотелось чудесного исцеления. Что ж, он пришел в самое подходящее для этого место.

Беккер собрался уходить, когда Бахуд внезапно кашлянул. Его тело качнулось в кресле. Он быстро моргнул и снова кашлянул. На миг его лицо ожило, выразив слабое подобие изумления, после чего черты старика опять застыли.

Беккер знал, что это был всего лишь условный рефлекс: мускулы диафрагмы отреагировали на проникновение в легкие инородного тела – соринки, пылинки, но эта краткая вспышка жизни запустила маховик его воображения, и на мимолетное мгновение Беккер увидел человека, каким когда-то был Намир Бахуд.

Он прищурился. Старик, казалось, затанцевал перед его глазами, а перед мысленным взором Беккера он предстал таким, каким был семнадцать лет назад – с платяной вешалкой в руке.

Намир Бахуд в кухне, одетый в домашние штаны и футболку. Темные курчавые волосы на груди лезут из-за ворота, пробив себе путь через одежду. Его внезапно вспыхнувшая ярость переходит в дикую злобу, вызванную одним присутствием сына. Беккер представил себе и мальчика, который отступает перед отцом, поскольку знает, что его снова станут бить. Снова, снова и снова в непрерывной цепи порок, тянущейся от начала времен в бесконечность.

Намир Бахуд замахивается вешалкой. Он был сильным мужчиной, таким же сильным, как отец Беккера, и таким же высоким. Его лицо кривится в той же презрительной гримасе. Он бьет сына с гневом, граничащим с отвращением. Без ненависти, но с извращенной насмешкой над ним – таким маленьким, юным, наивным и беспомощным.

Однако младший Бахуд больше не беспомощен. Оказывается, он вырос и давно лишился невинности. «Мы выросли, – подумал Беккер, – выросли, несмотря на побои и насмешки. Может быть, мы выросли не прямыми, но мы выросли».

Вешалка обрушилась вниз. Затем Беккер увидел молодого Роджера Бахуда: он перехватил руку отца, возможно, впервые; и изумленное лицо Бахуда-старшего, пораженного сопротивлением сына, затем перекосившееся от ярости. Он стремится вырвать руку. Беккер увидел, что Роджер Бахуд перестал сгибаться перед ударами; увидел, как он выбрасывает вперед кулак, чувствуя резкую боль в костях, ударивших в плоть.

Затем мир перевернулся с ног на голову: отец опрокинулся на пол перед сыном, давшим наконец выход давно копившемуся гневу.

Бахуд-старший сидел спокойно, как каменный, но Беккер больше не видел реального человека. Ему виделся мужчина, лежащий на кухонном линолеуме с решеткой из серых и черных восьмигранников, привычной как обеденное время и такой же гнетущей.

Мужчина на полу изрыгает проклятья, но у него болит челюсть, губы уже начинают опухать, поэтому слова получаются невнятными. Он приподнимается на локте. Беккер увидел, как Роджер Бахуд пнул отца ногой, и тот снова повалился навзничь и снова заговорил с прежней яростью, но уже без презрения.

Затем Беккеру представился Роджер Бахуд с вешалкой в руках. Он разгибает металлический крюк, пока тот не становится прямым как гвоздь. Беккер увидел, как он упал на отца, использовав весь свой вес, чтобы пригвоздить Бахуда-старшего к полу. Его колени прижимают руки отца к линолеуму. Левой рукой он берет отца за горло, а правой загоняет проволочный стилет ему в ухо. Глаза Бахуда-старшего расширяются в неверии, когда он чувствует первое прикосновение холодного металла – неуверенное, ищущее, но решительное.

«Это ты изуродовал его, старик, – подумал Беккер. – Ты научил его жестокости. Каждый учитель мечтает, чтобы ученик превзошел его. Разве нет? Считай, ты добился успеха на этом поприще».

Беккеру слышалось, как Роджер Бахуд кряхтит от усилия, с которым налегает на вешалку. Затем он увидел, что глаза Бахуда-старшего внезапно остановились.

И после этого Беккер впервые увидел лицо Роджера Бахуда – напряженное от усилия, со сжатыми губами и ледяной сосредоточенностью в глазах. Черты этого лица еще смягчены юностью, кожа гладкая, щеки покрывает первый пушок возмужания.

Молодой человек осознает, что он совершил, когда отец под ним перестает биться. На его лице появляется выражение мрачного удовлетворения, затем оно медленно меняется, когда он чуть поворачивается и смотрит прямо на Беккера, как человек, только что отведавший блюда, ставшего впоследствии самым любимым. И губы Роджера Бахуда медленно расползаются в улыбке узнавания.

Торопливо покинув клинику, Беккер сел в свою машину и ехал, пока не уверился, что санитар больше не может его видеть. Он остановился на обочине, распахнул дверцу и попытался успокоить бешено рвущееся из груди дыхание. Улыбнувшееся ему лицо молодого Бахуда, удовлетворенного своим первым убийством, было его собственным.

Черви в банке, которую он не желал открывать, притаившиеся, как он воображал, в темном уголке его сознания, оказались вовсе не червяками, подумалось Беккеру. Это были змеи, и они отнюдь не таились. Они свободно ползали по его душе, свиваясь в противные клубки.