Мелекесс, 9/VIII 30. Средневолжский край.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 497. Почтовая карточка.
{148} А. Н. Новикову.
29 октября 1930 г. Ленинград.
Ленинград, 29/x. Дорогой Андрей!
Здравствуй, товарищ! Обращаюсь к тебе с просьбой – старой и жалобной, как существованье жизни.
Я мирно трудился на почве бригадного ударничества[399] и вдруг 22 сего месяца прибывает в Л[енин]град мой мальчишка с женой. Коротко говоря, оказалось следующее: мальчишку моего изуродовали в кровь те хулиганы той щели, в которой я живу в Москве[400]. Жену тоже обидели до безобразия, т[ак] что они бросили проживанье в Москве и сбежали куда попало. А я сам здесь в воздухе (кино же мне ничего не платит[401], Союз писателей[402] тоже не дал ни копейки, как я уехал, приходится жить в долг, что стало невыносимым).
Перед отъездом из Москвы, как-то в первых числах октября я передал письмо Авербаху[403], где говорил, что он должен мне помочь получить площадь для жилища. Ответа еще не получил.
Я прошу тебя – не может ли Союз писателей все же дать мне комнату или две. На всякий случай при этом посылаю заявление – с просьбой принять в члены.
Я слышал здесь, что Страуян[404] уезжает. Неужели Союз не может поступиться формальностями? Я даже не знаю, что писать, потому что ты всё знаешь, – я только хочу сообщить, что стало тяжело и невыносимо. В самом деле, нельзя долее так жить, когда некуда деться, негде сесть за стол. Я далек от той крайней печали, когда надо просто кончать жизнь; так же я далек от упрашиванья, чтобы разжалобить какого-нибудь мордастого бюрократического черта, – лучше и в самом деле погибнуть, чем идти на это.
Прошу тебя передать заявление в Союз и спросить их – не могут ли они (Союз) дать мне жилище, ведь я сейчас работаю в бригаде Союза и т. д. (это имеет некоторое формальное значение).
Если будет что мне написать, то напиши по следующему адресу:
Ленинград, Уральская, 13, бумажная фабрика им. Зиновьева, редколлегия газеты, для Платонова.
Привет Екатерине Семеновне[405] и (написал «и», а больше не знаю, кому привет, разве что Петрушке[406], так ведь он не чувствует ко мне ничего, как и я к нему).
А. Платонов.
Письмо не показывай никому, оно мне кажется каким-то «жалобным», а я жаловаться могу не каждому.
Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 35.
Письмо хранилось в личном архиве Платонова; возможно, не было отправлено.
{149} В сценарный отдел «Совкино».
1930 г. Москва.
В сценарный отдел фабрики «Совкино».
Посылая при этом либретто [пропуск][407], сообщаю следующее.
1. Место натурных съемок, удовлетворяющее содержанию либретто, это пойма р[еки] Тихой Сосны, между г[ородами] Коротояком [и Острогожском].
(120 клм от г. Воронежа, где имеется производственная база «Совкино», 700 км от Москвы); в этом же месте работает экскаватор[408]. Местные организации и начальник осушительных работ, в ведении которых находится экскаватор, пойдут навстречу «Совкино» в деле организации съемок.
2. Либретто написано без подразделения на части или эпизоды. Это подразделение лучше сделать в сценарии, а лучше – совсем не делать и дать картину общим потоком.
3. Если будут указания в отношении исправления либретто, то желательно для ускорения всей работы эти исправления вносить не в либретто, а прямо в сценарий. Ибо обычно бывает так, что либретто несколько раз переделывается, а затем пишется сценарий, в котором бывают уже совершенно новые изменения, не предугаданные в либретто, и повторная работа над либретто вся пропадает, – к невыгоде всех работающих и при огромной потере времени.
4. В части засъемок электростанции, паровозного завода и некоторых других частей картины – съемки могут быть организованы как в Москве, так и в Воронеже, где есть паровозоремонтный завод.
Мой адрес есть в договоре[409].
С тов. приветом [А. Платонов].
Печатается по первой публикации: Андрей Платонов. «Котлован». Текст, материалы творческой истории. СПб., 2000. С. 346–347. Публикация Н. Корниенко.
Датируется условно – по содержанию письма – второй половиной 1930 г.
Московская кинофабрика «Совкино» создана в 1926 г., на базе нескольких кинофабрик; в 1930-м преобразована в Московскую объединенную кинофабрику «Союзкино».
1931
{150} Л. Л. Авербаху.
7 февраля 1931 г. Москва.
Товарищ Авербах!
Я обращаюсь к тебе с частной просьбой[410], потому что у нас пока и для маленьких дел требуется совершать большие движения, п[отому] ч[то] аппарат плох, а бедность еще велика.
Прошу тебя дать распоряжение (при плохом аппарате приказы необходимы) – т. Тарасову-Родионову[411] (тел. 2-63-01) и еще кое-кому, если нужно, чтобы мне дали жилище. Переселение в дом должно совершиться сегодня-завтра. Я же далее никак не могу существовать. 3 с лишним года без квартиры – это предел любому человеку. Я не могу доказать некоторым людям, что имею первоочередное право на жилище. Легче доказать что-нибудь более трудное.
Если ты, тов. Авербах, не скажешь Кореневу
Коренев Геннадий Ефимович (1894(?)-1971) – критик (печатался в журналах «На посту», «На литературном посту»), член редколлегии.
«Литературной газеты», секретарь исполнительного бюро ФОСПа; оргсекретарь Московского отделения ФОСПа.] и Тарасову-Родионову в категорическом смысле, то я один с ними не справляюсь. Секретарь Горького [] и Тарасову-Родионову в категорическом смысле, то я один с ними не справляюсь. Секретарь Горького[1107] и Тарасову-Родионову в категорическом смысле, то я один с ними не справляюсь. Секретарь Горького[] и Тарасову-Родионову в категорическом смысле, то я один с ними не справляюсь. Секретарь Горького[412] (А[лексей] М[аксимович] читал мои рукописи[413]) сказал мне, что.
А[лексей] М[аксимович] желает, чтобы я не исчез от бесприютности в пустом пространстве, и просит дать мне место[414]. Об этом, кроме того, есть бумага Халатова[415] к Кореневу[416].
С тов. приветом Андр. Платонов. 7/II 31.
Впервые: Волга. 1989. № 8. С. 164. Публикация Е. Литвин. Печатается по автографу: РГАЛИ, ф. 1698, оп. 1, ед. хр. 1319.
{151} И. В. Сталину.
8 июня 1931 г. Москва.
Товарищ С т а л и н.
Я прошу у вас внимания, которого делами пока еще не заслужил. Из необходимости беречь ваше время я буду краток, может быть, даже в ущерб ясности дела.
В журнале «Красная новь» напечатана моя повесть «Впрок». Написана она более года тому назад[417]. Товарищи из рапповского руководства оценили эту мою работу как идеологически крайне вредную[418]. Перечитав свою повесть, я многое передумал; я заметил в ней то, что было в период работы незаметно для меня самого и явно для всякого пролетарского человека – кулацкий дух, дух иронии, двусмысленности, ухищрений, ложной стилистики и т. д. Получилась действительно губительная работа, ибо ее только и можно истолковать во вред колхозному движению[419]. Но колхозное движение – есть самый драгоценный, самый, так сказать, «трудный» продукт революции. Этот продукт, как ребенок, требует огромного, чуткого внимания, даже при одном только приближении к нему. У меня же, коротко говоря, получилась какая-то контрреволюционная пропаганда (первичные намерения автора не меняют дела – важен результат). Вам я пишу это прямо, хотя тоска не покидает меня. Я увидел, что товарищи из РАППа – правы, что я заблудился и погибаю.
В прошлом году, летом, я был в колхозах Средневолжского края (после написания «Впрока»)[420]. Там я увидел и почувствовал, что означает в действительности социалистическое переустройство деревни, что означают колхозы для бедноты и батраков, для всех трудящихся крестьян. Там я увидел колхозных людей, поразивших мое сознание, и там же я имел случай разглядеть кулаков и тех, кто помогает им. Конкретные факты были настолько глубоки, иногда трагичны по своему содержанию[421], что у меня запеклась душа, – я понял, какие страшные, сумрачные силы противостоят миру социализма и какая неимоверная работа нужна от каждого человека, чья надежда заключается в социализме. В результате поездки, в результате идеологической помощи ряда лучших товарищей, настоящих большевиков, я внутренне, художественно отверг свои прежние сочинения, – а их надо было отвергнуть и политически, и уничтожить или не стараться печатать. В этом было мое заблуждение, слабость понимания обстановки. Тогда я начал работать над новой книгой[422], проверяя себя, ловя на каждой фразе и каждом положении, мучительно и медленно, одолевая инерцию лжи и пошлости, которая еще владеет мною, которая враждебна пролетариату и колхозникам. В результате труда и нового, т. е. пролетарского, подхода к действительности, мне становилось всё более легко и свободно, точно я возвращался домой из чужих мест.
