чего.
— Сичас, дядинька Дорошенко, — отозвался Шамшин, и, соскочив с коня, он подхватил одной рукой полы черкески, а другою, поддерживая за приклад болтающееся за плечами ружье, быстро начал карабкаться на остроконечный, одиноко стоящий гранитный шпиль. Но едва успел он подняться до половины, как в тот же момент стремительно бросился назад, кубарем скатился вниз и бегом кинулся к оставленной им лошади.
— Братцы, беда, погоня! — крикнул он еще на бегу. — Татар орда целая.
— Далече? — не теряя своего обычного хладнокровия, спросил Дорошенко.
— Какое далече, за вторым перевалом, у ручья коней поят. За полчаса времени здесь будут.
— Что ж, братцы, — все тем же спокойным голосом громко произнес Дорошенко, — теперь нам ничего иначе не остается, как положиться на волю Божью да на силу конскую. Ежели кони выдержат, мы за полчаса у Терека будем… Не будем же времени терять… Гайда вперед!
Спуск был настолько крут и неровен, что несмотря на всю опасность от потери каждой минуты, с него нельзя было иначе спускаться, как шагом, вследствие чего было потеряно много драгоценного времени; но зато, как только Спиридов и сопровождавшие его казаки спустились в долину и почувствовали под собой мягкую, ровную почву, все пятеро, как по команде, подняли плети и отдали коням поводья.
Сначала все лошади пошли было очень резво и дружно, но это продолжалось недолго, и мало-помалу расстояние между ними начало заметно увеличиваться. Резвее других и более свежим оказался, как и следовало ожидать, Карабах Петра Андреевича.
Он скакал далеко впереди всех, и Спиридов с радостью чувствовал по легкости его хода, что в случае надобности он может еще много прибавить. Хороший конь был и Гнедко Дорошенко. На него тоже можно было понадеяться, но у остальных троих лошади были куда хуже. Особенно ослабел Пономаревский конь, к тому же еще потерявший подкову с передней правой ноги. Он скакал далеко позади всех, и с каждой минутой пространство, разделявшее его от товарищей, делалось все больше и больше.
Видя это, Дорошенко попридержал своего коня.
— Ребята, Пономарев отстает; нельзя товарища бросать, попридержите коней, вместе пойдем! — крикнул он зычным, властным голосом, и, повинуясь этому окрику, передние понатянули поводья.
В эту минуту на вершину, с которой перед тем спустились казаки, вылетел всадник, за ним другой, третий, и скоро весь спуск усеялся черными точками, взапуски спешившими вниз, в долину.
— Ну, братцы, теперь нас заметили, — сказал Дорошенко, — пойдет скачка, уйдем ли мы?
— Едва ли. У Пономарева конь уже совсем не скачет, должно, копыто дюже обломал.
— Что ж, братцы, вам ради меня пропадать, — спокойно заметил Пономарев, — езжайте себе с Богом, а меня оставьте на волю Божью; удастся уйти — уйду, а нет — судьба, значит, такая.
— Ну, этому не бывать, — возразил Дорошенко, — я тебя, брат, не брошу. Сколько лет служили вместе, вместе и помирать будем.
— А как же иначе, разумеется, все вместе, вместе спасаться, вместе и умирать, — в один голос отказались Панфилов и Шамшин.
Несколько минут молча скачут казаки, то и дело оглядываясь назад и опытным взглядом оценивая пространство, отделяющее их от преследователей, подобно стае черных воронов с гиком и воем несущихся за ними.
— Шабаш, братцы, наседают, — опять первый крикнул Дорошенко, — советуйте, что делать, не уйти нам, догонят, в капусту порубят, понапрасну пропадем.
— Пускай его благородие один скачет, у них конь добрый, ежели его вовсю пустить, враз уйдет, а мы попробуем отсидеться, — предложил Шамшин.
— Это верно, иного не придумаешь; ежели нам пропадать, пущай его благородие спасаются.
Дорошенко вытянул плетью своего коня и, поравнявшись с Спиридовым, торопливо заговорил:
— Послушайте, ваше благородие, что мы все придумали. У вас конь крепче наших и много резвей; пускайте его, да и уходите с Богом, а мы отсиживаться будем. Наши кони притомились, и нам на них от гололобых не уйти. Они уже наседать начинают, скоро и вовсе догонят.
— Если вы решаете отсиживаться, и я с вами; неужели вы думаете, я вас брошу, а сам удирать буду? — спокойно возразил Спиридов и в подтверждение своих слов начал постепенно укорачивать ход своего коня.
— Эх, ваше благородие, не то вы изволите говорить, — с легким нетерпением в голосе снова заговорил Дорошенко. — От того, что вы с нами останетесь, ни вам, ни нам пользы не будет, тогда как ежели, Бог даст, ускачете, за Тереком тревогу подымите и с первого же поста к нам подмогу вышлите, до тех же пор мы как-никак удержимся.
Спиридов в душе не мог не согласиться с разумностью предлагаемого Дорошенком совета, но ему было совестно покидать казаков в минуту опасности. Он колебался, не зная, на что решиться.
— Ваше благородие, ради Бога, послушайте меня, — продолжал тем временем горячо убеждать его Дорошенко, — тут до Терека уже недалече, ваш конь вас живо донесет. Как за Терек переберетесь, там всего каких-нибудь три-четыре версты до ближайшего казачьего пикета. Пока солнце сядет, подмога уже здесь будет. Езжайте только скорее, послухайте меня, и сами не пропадете, да и нас выручите.
— Ну, ладно, будь по-вашему, я еду, сам вам и казаков приведу, держитесь только крепче, а я минуточки даром не потрачу. Помогай вам Бог.
Сказав это, Петр Андреевич кивнул головой Дорошенко и, припав к луке, пустил своего Карабаха в полный мах.
В несколько скачков лихой скакун далеко умчал своего всадника, и с каждым мгновением он уходил все дальше и дальше.
— На таком коне от черта ускакать можно, не только что от чеченцев, — золото, а не конь, — одобрительно поцокал языком Дорошенко, провожая глазами быстро уменьшающуюся точку, в которую мало-помалу превратился Спиридов с своим Карабахом.
В эту минуту сзади загремели частые выстрелы. Дорошенко оглянулся. Передовые чеченцы были теперь всего в нескольких саженях и мчались как полоумные, размахивая ружьями и издавая пронзительные, дикие вопли. Нельзя было терять ни одной минуты.
— Ребята, стой, клади лошадей, — вполголоса приказал Дорошенко, и как по волшебству казаки словно упали на землю. Положив перед собою лошадей и спрятавшись за ними, как за валом, каждый из казаков старательно прицелился и замер в ожидании. Не ожидавшие ничего подобного передовые всадники с разгона, как сослепу, первые наскочили на казаков. Грянул короткий отрывистый залп, и четверо из впереди находившихся чеченцев кубарем покатились с седел. Остальные инстинктивно попридержали расскакавшихся коней, но раньше чем успели совершенно их остановить, казаки уже вновь зарядили свои ружья. Завязалась горячая стрельба.
Казаки стреляли спокойно, не торопясь, тщательно прицеливаясь, и ни один выстрел не пропадал даром. Несколько раз чеченцы, собравшись кучей, с гиком и воем бросались с
