Но так даже лучше. Когда он думал о том, с каким видом выехал он из Форта, как смешно выглядел в своих блестящих сапогах и с красным поясом на талии в этой глухой, почти безлюдной местности, да еще с флагом, развевающимся слева от него, то не мог сдержать глуповатой улыбки.
— Должно быть, я идиот, — думал Данбер.
Он посмотрел на каштановые волосы, щекочущие ему подбородок, и задумался. Что эта бедная женщина могла подумать, когда увидела его в этом щегольском наряде?
Стоящая С Кулаком вообще ни о чем не думала. Для нее наступили сумерки. Она могла только чувствовать. Сейчас она ощущала, как лошадь покачивается под ней, как чьи-то руки поддерживают ее, обхватив за спину. И она чувствовала что-то незнакомое у себя перед лицом. Но сильнее всего Стоящая С Кулаком ощущала свою безопасность, и весь обратный путь она не открывала глаз, опасаясь что если она это сделает, чувство безопасности пройдет.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
I
Большая Улыбка был ненадежным мальчиком.
Никто не мог бы сказать, что он любит доставлять неприятности, но, все-таки, Частая Улыбка не любил трудиться и был непохож на остальных индейских мальчишек тем, что идея об ответственности, которую подсознательно чувствовал в племени каждый, оставляла его холодным.
Большая Улыбка был мечтателем и, как это часто бывает с мечтателями, он считал, что одна из лучших военных хитростей для избавления от скучной работы — это воздержаться от работы.
Из этого следовало, что ленивый мальчишка проводил все свое время с большим стадом пони, принадлежащим племени. Он регулярно получал это задание отчасти потому, что всегда готов был пойти туда, отчасти потому, что в свои двенадцать лет уже считался знатоком лошадей.
Большая Улыбка мог с точностью до одного часа определить время, когда кобыла начнет жеребиться. Он знал приемы, как укротить упрямого жеребенка. А когда необходимо было лечить заболевшую лошадь, он знал о недугах и способах их лечения столько же, сколько любой взрослый мужчина племени, а то и больше. Казалось, что и пони чувствовали себя лучше, когда он находился рядом.
Это было второй натурой Большой Улыбки… второй и второстепенной. Больше всего он любил не столько ухаживать за лошадьми, сколько пасти их далеко от лагеря, иногда за милю. Тогда Частая Улыбка был далек от всего: от всемогущих глаз своего отца, от потенциального гомона своих братьев и сестер, а самое главное — от нескончаемых работ по обустройству лагеря.
Обычно другие мальчики и девочки стояли или сидели, облокотясь о деревья, возле стада, и пока не происходило что-либо особенное, Частая Улыбка редко присоединялся к их играм и редко общался с ними.
Он больше предпочитал взобраться на спину какой-нибудь тихой клячи и, распростершись на ее спине, мечтать. Иногда это длилось часами, пока вечно меняющееся небо не окутывала тьма.
В этот вечер он мечтал, как и во многие другие вечера, счастливый тем, что он далеко от деревни, которая все еще приходила в себя после трагического возвращения отряда, высланного против Ютов. Частая Улыбка знал, что, хотя он и не испытывал большого интереса к войне, рано или поздно он вынужден будет принять участие в одной из подобных вылазок, и он уже составил себе определенное представление о том, что ждет тех, кто выступает против Ютов.
Последний час он наслаждался замечательной роскошью — своим одиночеством, если не считать стадо пони. Остальных детей позвали домой по той или иной причине, но никто не приходил за Большой Улыбкой, и это делало его счастливейшим из мечтателей. Вечер был удачный, и мальчишка мог не возвращаться домой, пока не стемнеет, а до захода солнца оставалось еще несколько часов.
Большая Улыбка находился прямо в центре большого стада, мечтая весь день о том времени, когда он один будет хозяином такого огромного количества лошадей. Будет единственным человеком, который, если захочет собрать всех самых лучших воинов на Совет, сделает это, и ни один из них не отважится ослушаться его… В этот момент он заметил какое-то движение на земле.
Это была большая, желтая змея. Она каким-то образом потерялась в этой гуще переступающих копыт, и теперь ускользала от возможного удара, выискивая путь наружу.
Большая Улыбка любил змей, а эта была, конечно, судя по величине, достаточно большой и достаточно старой, чтобы ее можно было назвать змеиным дедушкой. «Дедушка» попал в затруднительное положение. Мальчик соскользнул со своего лошадиного ложа, задумав поймать старину и унести подальше от этого опасного места.
Но большую змею нелегко было догнать. Она двигалась очень быстро, и Частая Улыбка собирался окружить ее тесно стоящими пони. Мальчишка постоянно нагибался, заглядывая под шеи и брюха, и только благодаря упрямству и настойчивости Доброго Самаритянина он смог удержать желтое тело, извивающееся на земле, в поле его зрения.
Все кончилось хорошо. Недалеко от края стада большая змея наконец-то нашла дыру, которая послужила ей убежищем, и единственной вещью, которую застал Частая Улыбка, был прощальный взмах хвостом. Змея исчезла под землей.
Пока он стоял над этим отверстием, несколько лошадей беспокойно заржали и их уши встали торчком. Мальчик увидел, как все лошадиные морды неожиданно повернулись в одном направлении.
Они видели что-то приближающееся к ним.
Мурашки пробежали по спине Большой Улыбки. Жизнерадостность и удовольствие от одиночества исчезли в одно мгновение. Он испугался, но украдкой двинулся вперед, пригибаясь и прячась среди пони, надеясь увидеть первым до того, как будет обнаружен сам.
Когда его глаза смогли видеть пустынную прерию, открывшуюся перед ним, он упал на землю и продолжил свой путь среди лошадиных копыт. Пони не проявили никакого беспокойства, и их поведение позволило ему почувствовать себя чуть увереннее. Но они все еще смотрели в одну сторону с таким напряженным вниманием, что мальчик позаботился о том, чтобы не издать ни звука.
Он остановился, когда пони сошлись перед ним сплошной стеной в каких-нибудь двадцати или тридцати ярдах. Частая Улыбка не мог ничего толком рассмотреть, потому что ему мешали ноги лошадей. Но он был уверен, то кроме ног ничего и не увидит.
Мальчик медленно поднялся и осторожно взглянул поверх лошадиных спин. Каждый волосок на его голове затрепетал. Мысли вихрем проносились в его мозгу, похожие на рой жужжащих пчел. Он замер, и слова, готовые было сорваться с его губ, застряли в горле, глаза широко раскрылись. Он не мигая смотрел перед собой. Частая Улыбка никогда не видел этого раньше, но точно знал, на что это похоже.
