— Рыбу? — переспросил Карик. Он даже подпрыгнул. — И хорошо клюет на него?
Профессор засмеялся:
— Да ты не рыболов ли? Ишь как загорелся весь.
— Ого! — замахал руками Карик. — Рыба… Да я могу хоть целый месяц просидеть с удочкой…
— И как? Удачно ловишь?
— Нет, — честно сознался Карик. — Мне почему-то не везет.
— Вот как! Ну, тогда я скажу тебе: почаще лови на личинку ручейника. Лучшей насадки на крючок, чем эта самая личинка, нет и не было.
— Надо попробовать.
— А как же он теперь, этот ручейник… без чехла? — спросила Валя. — Пропадет?
— Не пропадет! — беспечно сказал Иван Гермогенович. — Пока мы разговариваем, он, наверное, уже полдомика себе построил… Да ты не бойся. Он не погибнет… Вырастет, а потом превратится в летающее насекомое.
— Он? В летающее?
— Ну да, — сказал Иван Гермогенович, волоча по земле тяжелый лепесток. — Превратится в насекомое, очень похожее на ночную бабочку… Впрочем, ручейник — мастер не только летать. Он неплохо бегает и по земле, и по воде. А когда наступает время откладывать яички, он спускается под воду и здесь прикрепляет свою икру-яички к водяным растениям.
Иван Гермогенович окинул взглядом гору веток, листьев, лепестков, которые они натаскали во время разговора, и сказал:
— Ну хватит. А то мы так завалили вход, что нам самим в пещеру не пробраться… Залезайте!
Карик и Валя долго просить себя не заставили. Они перескочили через кучу веток и осторожно вошли в полутемный, низкий коридор.
В самом конце еле-еле заметно светилась узкая щель.
Ребята шли в темноте, ощупывая стены руками. Ноги ступали будто по мягкому, нежному ковру.
Такими же мягкими, шелковистыми были и стены.
Карик поднял руку, пощупал потолок.
— И тут мягко! — удивился он.
Ребята дошли до конца коридора и остановились перед круглой дырой. Холодный ветер дунул по ногам.
— Эту форточку надо закрыть! — сказал Карик. — Мама не велела на сквозняке сидеть.
Карик вернулся, принес мягкий лепесток, скомкал его и крепко забил лепестком отверстие.
— Теперь не дует, — сказала Валя, — но зато стало очень темно. Идем обратно.
Ребята вернулись к входу в пещеру, где копошился среди веток, листьев и лепестков профессор.
— Ну как? Понравился дом? — спросил Иван Гермогенович. — Жить можно?
— Кругом ковры, ковры! — весело сказал Карик. — Очень неплохо живет ручейник.
— Недурно! — согласился Иван Гермогенович. — Между прочим, эти ковры не простые. Если кто-нибудь захочет вытащить ручейника из домика, он уцепится за них крючками, и тогда уж никакая сила его не сдвинет… Однако за дело, друзья мои! Помогите-ка мне заложить вход, а то еще ночью к нам заберется какой-нибудь нежданный, непрошеный гость!
Профессор с помощью ребят навалил у входа кучу корней, на них положил ветки, а на ветки — лепестки. Получилась настоящая баррикада. Только сверху оставалась узкая щель, через которую в дом ручейника проникал синий ночной свет.
— Прекрасно, — сказал профессор. — Теперь уж к нам никто не заберется. Располагайтесь, друзья мои. Отдыхайте.
Ребята выбрали в углу, у самой стены, удобное местечко, растянулись на пушистом коврике и крепко-крепко прижались друг к другу. Профессор лег рядом.
Отважные путешественники притихли, слушая, как за стенами домика шумит ночной печальный ветер и как уныло скрипят травяные деревья.
Сверху с мокрых листьев падали на крышу тяжелые, словно чугунные ядра, капли воды. В домике было тепло и сухо.
Профессор и ребята растянулись на полу. Ковры были мягкие, как пуховики. Но путешественники долго не могли заснуть.
Это была их первая ночь в странном, новом для них мире, где за один только день они так много пережили и встретили так много опасностей. Сквозь щели баррикады просвечивало темное ночное небо, и в небе мерцали огромные звезды.
Валя лежала с открытыми глазами. Она смотрела не отрываясь на голубую звезду, которая висела над входом в пещеру. Звезда была такая большая, как полная луна, но только часто-часто мерцала. Вот так и дома, когда лежишь в кровати и смотришь в окно, перед глазами качается большой, похожий на луну, веселый уличный фонарь.
Валя вспомнила дробное позвякивание трамваев, хриплые, сердитые гудки автомобилей и быстрые светлые полосы, которые бегут по окнам, будто догоняя одна другую. Она закрыла глаза.
На минуту ей показалось, что она лежит у себя дома в теплой кровати и слушает веселый уличный шум.
Дверь в соседнюю комнату приоткрыта, из-под двери виднеется желтая полоска света. В столовой мама убирает посуду. Гремят тарелки и чашки, звенят чайные ложечки. Перемыв посуду, мама смахивает со стола крошки, накрывает стол чистой белой скатертью.
Валя вздохнула. Она вспомнила крошки сыра, которые оставались утром на столе после завтрака, и проглотила слюну.
Ах, если бы вот сюда, вот в эту пещеру, хоть бы одну крошку сыра, такого свежего и вкусного! Этой крошки, конечно, хватило бы на ужин и профессору, и ей, и Карику да и на завтрак осталось бы немного. И Валя вздохнула снова.
А может быть, они навсегда останутся в этом страшном мире?
Вернутся ли они домой? Увидят ли они маму?
— Мама плачет, наверное, — тихонько сказала Валя.
— Плачет, — согласился Карик, — ясно, плачет.
Ребята задумались.
Что-то делает сейчас мама? Может быть, лежит одетая на кровати и при каждом шорохе поднимает голову с подушки и все прислушивается: не идут ли ее ребята?
На столе стоит, покрытый салфеткой, ужин, оставленный для них. В столовой тихо постукивают часы. В темном углу возится кошка. На глаза Вали навернулись слезы. Она потихоньку вытерла их кулаком и крепко зажмурилась.
— Нет! Все-таки плакать не буду!
За стенами домика уныло свистел полночный ветер.
Путешественники лежали, и каждый думал о большом мире, в котором они еще так недавно жили.
— Все ерунда! — с шумом вздохнул наконец профессор. — Не может быть, чтобы мы не вернулись… Вернемся, друзья мои, не унывайте.
Карик и Валя ничего не ответили. Они уже спали крепким, здоровым сном. Тогда Иван Гермогенович сладко зевнул, повернулся на бок и, положив голову вместо подушки на кулак, раскатисто захрапел.
Путешественники спали так крепко, что даже не слышали, как ночью снова хлынул проливной летний дождь.
Глава одиннадцатая
Необыкновенный воздух. Профессор угощает ребят яичницей. Иван Гермогенович открывает фабрику одежды. Пчела Андреевна. Профессор и Карик исчезают.
Над холодной землей густыми волнами перекатывался белый туман. Он точно молоком залил притихший темный лес, заполнил глубокие лога и овраги.
Вершины деревьев то погружались в туман, то появлялись снова.
Утренний холод и сырость ползли в пещеру сквозь щели баррикады, и скоро здесь стало так же прохладно, как под открытым небом.
Ребята беспокойно ворочались во сне, поджимали колени к самому подбородку, но от этого теплее не становилось.
Наконец Карик не выдержал, вскочил, протер сонные глаза, зябко поежился и с недоумением посмотрел на покатые стены. Они были серебристо-белые, точно покрытые инеем. Карик прикоснулся к ним.
— Нет, это не иней. Это ковры. Серебристые ковры. Брр, хо-о-лодно!
На полу на ковре лежала, свернувшись в комочек, Валя. Она подтянула колени к закрытым глазам, а голову прикрыла руками. Во сне она тихонько стонала и всхлипывала.
Карик запрыгал на одном месте, стараясь согреться, потом побежал вдоль стены в конец коридора.
Ему стало как будто немного теплее.
Он повернул обратно и с разбегу перекувырнулся через голову — один раз, другой, третий и вдруг шлепнулся прямо на Валины ноги.
— Что? Что такое? — закричала Валя, вскакивая. — Уже нападают?
Дрожа и ежась, она смотрела на Карика заспанными, испуганными глазами.
— Чего ты? — удивился Карик. — Это же я. Очнись… Ты совсем замерзла… Синяя вся… Ну-ка, давай бороться. Сразу согреешься. Начали!
Он подскочил к Вале и, прыгая вокруг сестры, принялся тормошить ее.
— Отстань! — оттолкнула Карика Валя. Но, падая, он вцепился в сестру, и они покатились по мягкому, пушистому полу.
Валя захныкала:
— Уйди! К тебе не лезут, и ты не лезь.
— Эх ты, улитка-недотрога! Я ж согреть хочу тебя.
— А я спать хочу, — пробурчала Валя и опять улеглась.
— Ну и спи, — рассердился Карик.
За стенами кто-то возился, стучал, кашлял и вдруг громко и весело запел:
— Где обедал, воробей?— В зоопарке у зверей.Пообедал у лисицы,У моржа попил водицы.
Это был голос профессора.
— Вот видишь, — сказал Карик, — все уже встали, поют, а ты валяешься…
