Читаем без скачивания Белая голубка Кордовы - Дина Рубина

– Да, кофе у нас самолучший. Я вообще люблю, чтоб все было, как надо. Не терплю халтуры.

 – Позвольте сделать комплимент и вашему вкусу, – широкая дуга простертой рукой, как бы обнимающей комнату. – Или вы приглашали дизайнера?

– Что вы, сеньор, я все придумал сам, ну и моя жена Пени, конечно, тоже постаралась. Она ужасно любит, знаете, разные меркадильо[19], где можно выкопать в корзинах всякую ветхую одежонку вроде этой. – Симметрично широкий полукруг рукою вдоль стен. – Это она придумала, и всякий понимающий, кто к нам заходит, отмечает, что…

 – Да, забавные вещи. Странно думать, что когда-то их носили все поголовно, да? Интересно, что люди их берегут, не выбрасывают… Удачно придумано! А что, та стилизация под старую картину, там, в коридоре, она тоже?..

– О нет, сеньор, это не стилизация! – сияя, отозвался усач, ставя на стекло прилавка чашечку кофе и блюдце с чуррос, кручеными трубочками из жареного теста. – Это вправду очень старая картина!

Спокойно, спокойно… держи себя в руках, парень…

– Не хочу вас огорчать, но боюсь, вы ошибаетесь. С чего вы взяли, что она старая?

– Во-первых, это видно. Во-вторых, у нее есть история, сеньор. Погодите, я вам сейчас покажу.

Он крикнул какого-то Района, чтобы тот подменил его за стойкой, и повел посетителя в коридор. Там, топчась и пыхтя, пихая эксперта локтями в бок, приподнимая подол картины и в то же время не решаясь снять ее совсем, толстяк рассказал алмазной чистоты провенанс, за который не жаль было полцарства отдать:

Дом-то принадлежит моей семье, сеньор, уже пятьдесят… нет, постойте… пятьдесят четыре года! Его купил в сорок девятом году мой покойный дед у одной знакомой семьи. Вот как померла их старая сеньора, а она последняя здесь жила, дети все разъехались, – так мой дед у наследников и купил развалюху. Ей-богу, сеньор, касона[20]совсем была плоха: старушка почти ослепла и досиживала свою жизнь в такой паутине и таких потеках на стенах, что говорить совестно, как эти дети могли спокойно смотреть на фамильную катну в подобном состоянии…

Короче, дед вложил в перестройку уйму денег, перекроил тут все, что можно… кроме кирпичного сарая во дворе. А чего его перестраивать, верно? Сарай он и есть сарай. Там кое-что осталось от прежних хозяев, а поверх и нашего старья набросали достаточно. Я ж здесь вырос, в этом доме, и помню, что за все годы, не поверите, руки не доходили расчистить сарай. А тут мы с Лепи решили немного продвинуть бизнес. Понимаете, мы всегда держали небольшую сервесерию[21]… Лет пять назад приехала кузина из Барселоны и говорит – так уже не модно, надо все перестроить, все иначе сделать… Впустите света, говорит, сделайте современное кафе с какой-нибудь идеей… Расставьте повсюду амфоры, так и назовите кафе, это модно… Честно говоря, сеньор, меня все эти идеи не слишком волнуют. По мне так: если ты печешьхлеб, то это должен быть самолучший хлеб. Если у тебя сервесерия…

(Ага, значит их кафе называется «Амфоры». Не перебивать… спокойно… рано или поздно он доползет до сути…)

…и когда расширили вход и сделали капитальный ремонт, и Пепи так красиво тут все придумала и обустроила… она мне говорит: Хуан, другого случая не будет, уж заплати ребятам, пусть и сарай разберут…

Тут в кафе ввалилась очередная компания студентов, усач извинился и отбыл к стойке. Хорошо, что с начала истории тот догадался включить по бокам два небольших бра, черт бы по-бра-л этот стиль: полутемный интим. Но и в этом скверном свете он различил несколько мест утрат живописного слоя, жесткий кракелюр с загнутыми краями, взбугривание… Изумительное состояние для немедленного осуществления всесторонней технологической экспертизы. Почти наверняка – мастерская Эль Греко. Похоже, кто-то из учеников… Вполне возможно – незаконченная вещь, которая ждала и по какой-то причине не дождалась завершающей кисти Самого. В нижнем правом углу, как раз там, где обычно художник пишет имя, – глубокий продольный разрыв… Впрочем, надо бы исследовать всю плоскость холста, и лицевую и оборотную стороны.

Он вернулся в зал кафе, к своей чашке с лужицей жженного цвета на донце, сел и принялся медленно листать газету, не понимая текста.

Наконец, дождался, когда усач освободится.

– Так что, она в сарае лежала? – спросил он безразличным голосом. – Эта картина. Вы хотите сказать, что лет сто в сарае лежала картина? Не смешите меня.

– О, нет, конечно, не в сарае, – возразил хозяин, с удовольствием возвращаясь к нашим баранам. – Понятно, что сначала она просто находилась в семье. Висела себе где-то на стене. Ведь это их семейная картина, какого-то их родственника.

– С чего вы решили? – быстро спросил Кордовин. – Разве там есть подпись?

– Ну, да… подпись была, внизу, можно прочесть две-три буквы. А на обороте – там все в грязи и пыли, конечно, но разобрать можно: «Саккариас Кордовера». Вы говорите – лет сто, а там год написан – 1600-й! Такие дела… Все вещи они отсюда забрали, само собой. А вот картину, что висит у нас – ее, может, забыли, а может, оставили, или просто не знали, что старуха еще раньше приказала вынести ее в сарай, когда увидела, как та покоробилась, решила, наверное, что сделать тут ничего невозможно. Сейчас трудно сказать, сеньор…

– Послушайте… – проговорил Кордовин, уже не стараясь подбирать слова. – Вот моя визитная карточка. Я эксперт, искусствовед, сотрудник одного из музеев. Не хочу огорчать вас, но эта картина очень скоро погибнет, она в ужасном состоянии. Никто ее такой не купит, и она просто осыплется окончательно года через два-три… Между тем я готов сделать вам интересное предложение. Продайте ее мне! Назначьте цену, я торговаться не стану. Скажу вам прямо: особой художественной ценности она не представляет. Автор не был выдающимся мастером. А я отдал бы ее в реставрацию и затем перепродал какому-нибудь провинциальному музею – там будут рады любому пополнению. Видите, я совершенно откровенен с вами… Подумайте над моим предложением.

Усач остолбенел, разволновался… Вытер руки полотенцем и вышел из-за стойки.

– Не знаю, сеньор… А сколько бы, к примеру, она могла стоить?

– Учитывая ее бедственное состояние и значительные затраты на реставрацию, не слишком много. Тысячи полторы от силы.

– О… – тот был приятно удивлен. – Ну, это совсем неплохие деньги, а? – он вздохнул, поколебался. – Но я должен посоветоваться с Пепи. Полторы тысячи, говорите… Мне-то, по правде, этот святой без особой надобности, а вот Пепи над ним трясется. Она его даже лаком покрывала, чтобы не слишком осыпался.

Лаком, о боже… можно представить эти спасательные работы от Пепи…

– Да. Полторы тысячи – цена неплохая, – серьезно согласился он, – если учесть, что реставрация обойдется мне не менее чем в несколько тысяч. Там, видите ли, слишком много проблем: картина бытовала в ужасных условиях. Много я не выиграю, вы – тоже. Но оба сделаем благородное дело: спасем неплохую старую картину, а?

Он улыбнулся хозяину поверх двух золотистых, спутанных под дождем макушек американских туристок.

– Я уезжаю завтра днем. Поговорите с супругой – уверен, что она разумная женщина и не станет упорствовать и этим губить полотно. Ая утром зайду к вам пораньше. Вы когда открываетесь?

– Да мы с семи на ногах. Тут же университет рядом.

К нам студенты перед занятиями забегают – выпить кофе с круассаном. Вы меня прямо разволновали, сеньор… Не знаю, что сказать. Постараюсь уговорить мою Пепи, сеньор… – и приблизил к глазам визитку: – сеньор… о, Zacarias! Значит, вы тезка нашему художнику? И фамилия похожа: Kor-do-vin… Вы что – русский? Неужели! Так хорошо говорите по-нашему…

Не в силах больше слушать эту усатую чушь, Кордовин с порога махнул хозяину рукой и вышел в дождь, ни на минуту не утихавший.

Надо было куда-то податься. Надо было срочно куда-то и зачем-то себя потащить. Проволочь так, чтобы устать и не думать, и не загадывать – чем закончатся переговоры усача с его Пепи, любительницей искусства…

Где-то он встречал имя этого художника – Саккариас Кордовера… Действительно, почти тезка. Привет тебе, благородный мастеровитый дон Саккариас, от прощелыги и преступника Захарки.

А вот охаял он мастера напрасно. Конечно, подлинные живописные слои откроются после расчистки, но и сейчас видно, что картина хороша. Кордовера… Кордовера… Что-то знакомое. Вроде бы одна из его работ висела в доме-музее Эль Греко, в компании современников великого Мастера, но там уже полгода как ремонт и тотальная перестройка… Куда, к кому бы из местных сунуться, не вызывая особого интереса? Господи, только бы Пепи любила денежки так же, как любит она старые шляпки и корсеты!