Рукопись датирована: «Казань 29.5.46»
А единственное сохранившееся письмо оттуда брату написано на месяц раньше — 27 апреля:
«Каждый день жду твоего письма, но пока напрасно. Обязательно пиши. В Казани началась весенняя жизнь — орут птицы, начинает пробиваться зелень. Позавчера ходил я в центральную библиотеку, читал „Вокруг света“, первый номер после начала войны. Там есть один неплохой фантастический рассказ „Взрыв“ о гипотезе падения Тунгусского метеорита. Если достанешь — прочитай, по-моему, написано остроумно и достаточно гладко. Автор — Казанцев, тот самый, кто написал „Пылающий остров“. Решил, используя минутки свободного времени, катануть что-нибудь подобное. Не знаю, выйдет ли».
Заметьте, какая сдержанная оценка: неплохой рассказ, достаточно гладко, автор «Пылающего острова» и больше никаких эпитетов. Ох уж этот автор Казанцев, читанный в Казани! Сколько кровушки попьет он у братьев Стругацких! Но мог ли об этом думать двадцатилетний скромняга, сомневающийся, выйдет ли у него, как у Казанцева? Смех и грех…
В конце лета Аркадий возвращается в Москву. Куда именно? Это мы знаем точно. Вторым его близким другом после Спицына был Боря Петров. И за два года учёбы Аркадий очень сблизился духовно с его матерью — Анной Александровной. Талантливый музыкант, настоящий русский интеллигент, редкой души женщина, она жила одна, муж её, Борин отец, был посажен и расстрелян ещё до войны. Аркадий любил с ней общаться, приходил, бывало, и один, без Бориса, так что, отбывая в Японию, Петров предложил ему пожить с мамой, и Аркадий с радостью согласился. Правда, он и сам почти сразу уехал в Казань, но после возвращения ещё два года — с лета 1946-го до осени 1948-го, — жил там, в Большом Черкасском на Лубянке. Дом 13 — это уже ближе к Ильинке. С улицы во двор вела громадная арка, как у новых домов на Петроградской стороне, но только этот дом был старинный, построенный ещё при царе. По шикарной лестнице с широкими пролетами (мечта самоубийцы!) надо было подняться на последний, седьмой этаж. И там была комнатка в красивой квартире с высокими лепными потолками, только плохо приспособленной для жилья — на этаже не было даже туалета, за этим милым делом требовалось спускаться на шестой, к соседям. Сейчас этот дом сильно перестроен и входит в комплекс зданий Конституционного суда РФ.
И вот каждый день, идя к метро, Аркадий проходил по Малому Черкасскому мимо «Детгиза». Он тогда и не догадывался, что именно здесь начнут издавать его первые книги.
Вот письмо из сорок седьмого года:
«Борису Стругацкому, ученику 7-го класса средней школы, от младшего лейтенанта Аркадия Стругацкого, слушателя Военного Института — салют! (Аркадий пишет с избыточной красивостью, он явно в преотличнейшем настроении. — А.С.) В Москве началась весна, и жаркие дни перемежаются с сырыми и холодными, как в аду, днями. (Надо очень не любить холод, чтобы написать такое! — А.С.) И люди ходят, то распаренные, как курицы в кастрюле, то зябнущие, как крысы на тонущем корабле. Мы готовимся к Первомайскому Параду и изо всех сил опускаем ногу с высоты тридцати сантиметров на пыльный асфальт московских набережных, мы щеголяем в поношенных мундирах с выцветшими позументами, мы устаем, как черти, и, придя домой, валимся в кровати и сразу же засыпаем».
А время-то было поганое. Совсем скоро начнутся антисемитские процессы. И карточки ещё не отменили. Об этом вместе с денежной реформой объявят только 13 декабря. И холодная война набирает обороты. И не остывшая ещё от Второй мировой страна на полном серьёзе готовится к новым войнам. А великому и ничтожному тирану ещё даже нет семидесяти, и правление этого чудовища представляется на тот момент вечным, но молодые не ощущают ужаса, они полны здоровья, бодрости и самых лучших ожиданий…
Ещё через полтора года:
«Moscow, 17.11.48 (он всегда пишет слово „Москва“, как и другие города впоследствии, по-английски. — А.С).
Здравствуй, дорогая мамочка!
Пишу на последнем уроке. Чернила в вечной ручке кончились, так что прости за карандаш. Я, разумеется, жив и здоров, и трудно предположить что-либо в природе, что меня бы свалило, понеже сработан я на совесть, и если бы ни некоторые переживания нежной и беспокойной души моей, я бы чувствовал себя совсем превосходно. Очень сочувствую тебе. Я знаю, что такое зубная боль. Но бог даст — всё пройдёт. Я зубы рву и сверлю без жалости. Ма, очень радостно думать, что через полтора месяца каких-то увижу тебя. Ты смотри, не передумай. На деньги не смотри — что-нибудь сообразим. Хорошо было бы, если б и Борька приехал, но этот бродяга, вероятно, не захочет. Во всяком случае приезжай. Все здесь тебя ждут с нетерпением, а Люба, Кузина жена, даже слышать не хочет, чтобы ты остановилась где-нибудь, а не у неё. Это и действительно лучше всего. У тети Мани очень тесно.
Борису сейчас писать не буду, нет времени. Передай ему мою благодарность и поздравления (благодарность — он знает за что, а поздравляю я его как спортсмена). Кстати, пусть он напишет, как это человек, которому он передал записку, узнал, что он мой брат. Мамочка, обо мне не беспокойся. Сейчас я немного отдохнул, начинают даже мерещиться какие-то выходы из дрянного предэкзаменационного положения.
Но увидимся, обо всём поговорим.
Крепко тебя целую, моя родненькая ма. Твой Арк».
Встречались они настолько часто, насколько могли. Аркадий на каникулах бывал дома, в Ленинграде; например, день рождения свой в 1948-м он отмечал там, на берегах Невы. А у мамы, работавшей в школе, каникулы были одновременно с Борей, и они вместе приезжали в Москву.
Весьма примечательны строчки о зубах. Блокадная зима и последующие скитания повлияли на эту часть организма не лучшим образом — зубов становилось всё меньше, и годам к сорока пяти Аркадий потеряет их практически полностью.
Но разве в этом счастье? Счастье в том, что ты молод, и у тебя колоссальная энергия и всё-всё ещё впереди!
Глава четвертая
ГАРНИЗОННОЕ СЧАСТЬЕ
«Неделю назад обнаружил, что ствол моего пистолета (я теперь хожу при оружии) сильно заржавел. Пришлось долго сидеть, чистить щелочью и запрещенным зубным порошком. Спросишь, зачем я написал это? А я и сам не знаю — просто небольшая черточка моего быта».
А. Стругацкий, из письма со службыОфицеры прошли по узкой улочке, мощенной разнокалиберным камнем, меж чахлых палисадников, покосившихся серых заборов, высоких поленниц за ними и вышли на маленькую асфальтированную площадь перед магазином. Замечательный это был магазинчик. Вверху, под скатом крыши шла стандартная выцветшая надпись — «Продовольственные товары». А прямо за витринным стеклом красовалась большая табличка, сделанная плакатным пером по ватману, приколотому на фанерку — для тех, кто не понял: «Хлеб. Водка». Кроме хлеба и водки внутри и впрямь ничего, как правило, не было. Ну, там соль, спички, сода, махорка в пачках, папиросы местной фабрики и сигареты «Друг». Яркие красные коробочки с собачьей мордой вносили мажорную ноту во всеобщее уныние, и поэтому их, как правило, расставляли по всем полкам. Иногда завозили макароны, перловку и маргагуселин в пачках. Когда появлялось что-то сладкое или свежая гастрономия, сразу выстраивалась очередь. Сейчас было пусто и перед входом, и внутри. У порога спал, привалившись к стенке, безногий Яшка весь в орденах, а чуть в стороне стояла, опершись на палку, незнакомая мрачная старуха.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
