— О, теперь я вас поняла, мисси. Я вижу, вы меня не поняли. Я говорила не о выпивке. Совсем о другом. Они «репабликанцы», они не верят ни в королей, ни в принцев, даже в нашу старую добрую Викторию.[50] Верят только в простых людей, плохих и злых.
— Вздор, Сэбби! Ты, должно быть, ошибаешься! Этот человек не злой. Он так не выглядит; а они в него верят. Ты видела, как они его приветствовали. И хотя со стороны этих девушек кажется слишком смелым — целовать его, я думаю, что тоже бы так сделала. Он выглядит таким гордым, таким красивым и добрым! В десять раз красивей принца, которого я видела в Лондоне! Вот!
— Тише, дитя! Только не услышал бы ваши слова ваш отец, королевский губернатор. Он рассердится. Я знаю, он не любит этих «пабликанцев», и ему не понравится, что вы их хвалите. Он их ненавидит, как ядовитых змей.
Бланш ничего не ответила. Она даже не слушала разумное предостережение. Увидев человека, который в этот момент поднимался по лестнице, она перестала слышать Сабину.
Это был тот, о ком они говорили.
Поднявшись на палубу, он остановился недалеко от того места, где сидела девочка, и принялся смотреть на залив. Лицо его было слегка повернуто в сторону, и у девочки была возможность незаметно хорошо разглядеть его.
И она делала это с любопытством ребенка.
Он был не один. Рядом с ним человек, вместе с которым он приехал в карете.
Но она не смотрела на мужчину средних лет с огромными усами. Только на него, того, которого с такой радостью обнимали и целовали девушки на пристани.
Она сидела и смотрела на него удивленным взглядом, каким смотрит голубь на сверкающего удава. Разглядывала с головы до ног, не обращая внимания на речи Сабины, которую жизнь в Вест-Индии познакомила с очарованием змеи.
Это был всего лишь интерес ребенка к чему-то новому, более интересному, чем игрушка, более яркому, чем фантазии в сказке про Аладдина.
Глава XX
«УДИВИТЕЛЬНЫЕ ГЛАЗА»
Снова Мейнард стоял на палубе океанского корабля, глядя на белый кипящий след за кормой.
Имперский город, видимый с моря, не очень интересен, тут почти нечего вспоминать. Нет ни одной выдающейся черты, подобной собору Святого Павла в Лондоне, Триумфальной арке в Париже или даже отелю Святого Карла, который виден, когда приближаешься к Новому Орлеану. Когда приближаешься к Нью-Йорку, видны два-три шпиля, более подходящих для деревенской церкви, и большие купола, которые могут служить крышей цирка или газгольдера.[51] Наиболее интересный объект — любопытный круглый замок с садами за ним. Но нужно смотреть издали, чтобы не заметить, в каком ужасном, заброшенном состоянии он находится. Если его отремонтировать, Нью-Йорк может избавиться от внешности запущенного морского порта. Мне кажется, замок все еще собственность города; и с другим мэром город на Манхэттене вскоре представлял бы собой с моря гораздо более эффектный вид.
Возвращаясь из нашего отступления на темы гражданские, экономические и архитектурные, скажем, что «Камбрия» быстро уходила в сторону океана.
Предводитель революционеров не думал об этом, стоя на палубе и в последний раз глядя на Нью-Йорк. Его волновали другие мысли, и одна из них — действительно ли это последний взгляд?
Он оставлял землю, в которой жил долго и которую полюбил, полюбил ее людей и ее систему. Теперь ему предстояло очень опасное дело. Он не солдат, которому нечего бояться, кроме смерти на поле битвы или ограниченного периода заключения. Он революционер и повстанец, и если потерпит поражение, не должен ожидать милосердия — его ждут петля и безымянная могила.
Однако в то время слово «повстанец» было синонимом слова «патриот»; оно еще не было обесчещено великой революцией,[52] первой в истории грешной и беспричинной, первой, которую можно назвать бесславной.
Тогда этим словом можно было гордиться — а само дело представлялось священным долгом. И вдохновленный этими мыслями, он смотрел в будущее без страха, а в прошлое — почти без сожаления.
Было бы неверно сказать, что он оставался равнодушен к виду, который уходил назад. Многие узы истинной дружбы разрываются при этом, многие теплые рукопожатия, может быть, больше никогда не повторятся.
И была еще одна связь, в которой разрывалась еще более нежная нить.
Но эту боль он острее ощущал, когда стоял на палубе парохода, уходившего из Ньюпорта.
С тех пор прошла неделя — неделя, проведенная рядом с родственными душами, в помещении для записи добровольцев, в окружении взволнованных авантюристов; в пивных среди изгнанных патриотов-республиканцев, посреди звона стаканов, наполненных рейнским вином из бутылок с длинными горлышками, под звуки песен Шиллера и воспоминаний о дорогом немецком фатерлянде.[53]
Мейнарду повезло, что спокойствие ньюпортского отеля сменилось этой бурной жизнью. Так он мог не думать о Джули Гирдвуд. Тем не менее она оставалась у него в сознании, когда пароход оставил позади Стейтен Айленд и прокладывал курс через пролив Нэрроуз.
Но прежде, чем пропал из вида Сэнди-Хук,[54] гордая девушка исчезла из его мыслей с быстротой самой мысли!
Такая забывчивость нуждается в объяснении.
Не последний взгляд на землю, где оставалась возлюбленная, вернул его сердцу спокойствие. Не он произвел такое неожиданное изменение в душе влюбленного.
И не речи Рузвельдта, который стоял рядом и непрерывно извергал революционные идеи, из-за которых графу пришлось столько страдать.
Изменение было вызвано совсем другой причиной, возможно, единственной, способной привести к такой трансформации.
«Un clavo saca otro clavo», — говорят испанцы, народ, который богаче всех остальных пословицами. «Один гвоздь выбивает другой». Прекрасное лицо можно забыть, только если увидишь еще более прекрасное.
Этим объясняется перемена в капитане Мейнарде.
Повернувшись, чтобы спуститься вниз, он увидел такое удивительно прекрасное лицо, что сразу отказался от своего намерения и задержался на палубе.
И менее чем через десять минут влюбился в девочку!
Некоторым это покажется невозможным. Может быть, скажут, что это неестественно.
Тем не менее, это правда, ибо мы описываем истинное происшествие.
Когда Мейнард посмотрел в сторону немногих пассажиров, оставшихся на палубе — большинство из них смотрели на землю, которую покидали, — он увидел один устремленный на себя взгляд. Вначале он прочел в нем только выражение простого любопытства; и с тем же самым чувством ответил на этот взгляд.
