лукавства; позволь войти, и увидеть обрезанных, вместе с плотью обрезавших и сердце; позволь войти, и увидеть блаженных, с которыми не живет неправда! У народа, обличителя других, без сомнения, нет непотребств. Народ, осуждающий порочных, насколько же должен быть сам далек от скверн? Народ, служащий для других зеркалом, насколько же должен быть прекрасен сам в себе? Возможно ли, чтобы научающие посту иноплеменных сами были невоздержными? Возможно ли, чтобы научающие других правдивости, сами были лжецами? Если презирали они нас за грехи наши, то отважится ли кто их презирать? Таких выгод, Еврей, не лишай нас, проводников своих! Ты соделал нас кающимися, пусть через тебя же сделаемся праведниками. В награду за то, что трудились ноги наши, позволь нам войти к народу твоему, заимствовать в стране твоей добрые примеры и принести их в отечество свое; позволь войти, и для своего града взять оттуда добрые образцы; позволь войти, и увидеть юношей, служащих образцом благонравия; позволь войти, и увидеть детей, представляющих собой образец всего доброго; позволь войти, и увидеть царей их, чтобы и наш царь уподоблялся им, увидеть их судей, чтобы и в страну нашу принести такой же образец».
Но кто может перечислить все, что говорили кающиеся? Когда все это и многое другое, этому подобное, говорили они, Иона слушал и молчал, к земле поникла глава его, стыдился он за сынов народа своего, потому что были они нечестивы и непотребны. Сыну Амафиину было это прискорбнее истребления тыквы и солнечного зноя, опалявшего главу, когда просил он смерти. Чтобы успокоить себя, осталось ему только бежать, но куда бежать? Евреи ввергали его в большую скорбь, нежели те, которые взяли и бросили его в море.
Как же Иона мог скрыть пороки народа своего? Ту же хитрость, какую употребил на море, привел в действие, придумав предлог и на суше. Когда бежал, то уговорил бывших на корабле взять его. И теперь уговорил Ниневитян расстаться с ним, сказав: «В земле нашей теперь великий праздник, на котором невозможно быть пришельцу; теперь у сынов народа моего праздник, на котором невозможно быть никому из язычников. Теперь великий праздник у обрезанных, необрезанные не должны входить туда, а вы хотя и кающиеся, но необрезанные. Чистый праздник оскверняется присутствием необрезанных. Идите же в покое, возвратитесь в страну свою с миром и приходите, когда кончится праздник; примите совет мой, не отвергните просьбы моей».
Простодушные вняли убеждениям, какие предоставил им Иона; расстались с ним, поклонившись ему и приняв от него благословение. Восскорбел весь сонм. Все плакали, расставаясь с ним, и скорбели, что воспрепятствовал им прилучившийся праздник. А он не столько боялся солгать, сколько страшился, чтобы не отказались они расстаться с ним.
Далеко отошел уже Иона, а они оставались еще у пределов. И увидели перед собой высокую гору, и придумали, и решили взойти на нее немедленно, чтобы хоть сколько-нибудь увидеть землю, к которой приходили. И начали восходить, и уже достигали вершины, чтобы посмотреть на землю обетования, чтобы, хотя и невозможно им теперь войти в нее, не лишиться, по крайней мере, возможности увидеть ее. Взошли наконец, устремили взоры свои, увидели всю землю, и содрогнулись, и убоялись. И страшные объяли их муки, потому что на горах – жертвенники, на возвышениях – идольские капища, в рощах – идолослужение, среди дерев – любодейство, на дверях – идольские изваяния, которым кланяются входящие. Числа нет порокам, бесчисленны скверны, при источниках – омовения, при кладезях[63] – очищения, в домах – лихоимства, в садах – прелюбодеяния, на стогнах – волхвы и чародеи.
Взошли еще выше и видят; в домах – бесчисленные жертвенники; одни кланяется истукану, другой творит возлияние демону. На пределах стоят отлитые Иеровоамом телицы: одна поставлена в Вирсавии, другая в Дане, там курится фимиам, совершаются возлияния и жертвоприношения, перед мертвыми телицами закалают живых тельцов. Каждый в землю кланяется своему истукану, своему идолу. Там – корыстолюбие и подруга его – обида ближнему; там – объедение и сестра его – пьянство; там – сластолюбие и сопряженное с ним прелюбодейство; там – обман и близкая к нему татьба[64]; там – звездословие и с ним соединенное гадание; там – явная неправда и неразлучное с ней тайное нечестие. Видят там открыто совершаемые грехи, неправду и лукавство жителей: мужи – у блудниц, жены – и матерь, и дочь – стоят, как сети, на улицах. Всюду там смерть и се наперсник сатана. Князья – злочестивы, судьи – беззаконны; корыстолюбие их – как огонь, коварство их – геенна, жилище их – ров, дом их – пропасть. Заимодавец – огненная пучина, должник – сатана; оба мучают друг друга, пока не будут отведены на вечное мучение. Дети их клянутся именами богов своих. У язычников – одна доля злочестия, у них – девяносто девять. Кто в состоянии сосчитать великое множество грехов их? Умножилось число грехов у этих козлищ, стоящих ошуюю.
Содрогнулись Ниневитяне, в трепет пришли от нечестия, какое представилось взорам их. И говорят друг другу: «Не сон ли видим? Земля ли это обетования или Содом? Семя ли Авраамово перед нами, или демоны? Людей ли видим, или духов в образе людей? Не сюда ли перешло и переселилось нечестие, которое изгнали мы из страны своей? Не те ли идолы, которые сокрушены нами там, восстановлены здесь? Не у тех ли жертвенников, которые нами ниспровергнуты, выросли крылья, и они перелетели сюда? Как вожделенна здесь всем та язва, которая прекратилась в нашей стране! Как чествуется здесь звезда, которую мы отвергли! Волхвованию, которое в нашей стране унижено, широкое здесь место. Из всякого окна выглядывает бежавшее от нас идолопоклонство. На дверях у них изглаженные нами домы солнца[65]. Отринутая нами наглость поселилась у них на челе, бежавшее от нас сладострастие водворилось в очах их, видно в зеницах, заметно в ноздрях их. Как чествуют здесь солнце, которому в других местах не кланяются! Как кланяются здесь телицам, которых в других местах презирают! Если кто скажет, что это наша страна или сюда
