музея города Ставрополя. Он часто навещал семью, а под Рождество всегда отправлял сани с подарками.
Юля-Малика окончила женскую гимназию и вышла замуж за Николая Федорова, человека из благородной образованной семьи из Ростова-на-Дону. В браке родилось двое детей: моя бабушка Галина и ее брат Игорь.
Потом Первая мировая, Февральская революция, Октябрьский переворот, Гражданская война, террор.
Братья Юли-Малики погибли, защищая Родину, родители умерли, а двухэтажный деревянный дом на Ташле сгорел.
П.
Осенними вечерами мы включали хозяйский телевизор. Оказалось, в цветном ящике совершенно нет звука, а наш черно-белый давно барахлил и не показывал изображения. Поэтому пригодились оба телевизора: из одного шел звук, а на другом мы смотрели видео.
Валя прибегала поиграть с Одуванчиком и Полосатиком. Девочка ласково прижимала их к себе и пыталась расчесывать материнской расческой. За дочкой заходили к нам Виктор и Диана.
– Ты людям мешаешь! Они много работают, пусть хоть до утра отдохнут, – говорили они.
Но Валя не желала покидать снятое нами пространство. Она весело плясала посреди комнаты, скакала на ковровых дорожках, пахнущих нафталином, и пыталась втянуть нас в свою игру.
Сентябрь и октябрь промелькнули в суматохе, и мне начало казаться, что я и мама всегда жили в старом уютном доме среди людей, в которых нет зла. Это необычное ощущение появилось оттого, что мы впервые встретили русских, которым было безразлично место нашего рождения, религия и национальность. Виктор и Диана об этом даже не спрашивали.
В редкие выходные к нам приходили друзья. Мама подшучивала над моей влюбленностью в Николя, а я старалась не обращать на это внимания. Николя был обходителен и не позволял себе ничего лишнего.
Захар шутил, рассказывал байки из жизни альпинистов, а мы с мамой делились информацией, как выжить на войне.
– Листья свеклы – съедобны, крапива – съедобна, дикий чеснок, похожий на траву, можно есть! Эти знания еще пригодятся! – Мама сидела с важным видом во главе стола, а я разливала чай.
– Ой, тетя Лена, не дай бог! – качал головой Захар.
– Елена Анатольевна, – попросил Николя, – расскажите, как готовить еду, если война.
– В обычном понимании еды нет, – встряла я.
– Осенью в огородах есть листья свеклы, капуста, – объяснила мама. – Можно лепить вареники. Летом фрукты и ягоды, весной лук и петрушка. Хуже всего зимой. Нужны консервы. Снег можно пить, растапливая его на печке. Не забудьте процедить через марлю или другой материал.
– Печку с дровами следует топить на рассвете, в туман, иначе по дыму будут вести огонь. Многие погибали, кто плохо соображал, – напомнила я.
– А хорошее на войне было? – спросил Захар.
– Как-то во Вторую чеченскую русские солдаты принесли нам консервы – две банки. Сказали, что их начальство за доллары продает чеченским боевикам еду, а солдатам остается половина пайка. И что они посовещались и решили принести нам поесть, потому что мы от голода падаем. Нас было одиннадцать человек, мы на эти консервы набросились. Я до сих пор благодарна тем ребятам, которые нас пожалели. А чеченские боевики в свое время приехали к нам во двор под обстрелом, взяли наших раненых соседей, отвезли в больницу. Спасли. Потом они где-то нашли молоко, разлили его в пластиковые бутылки и под обстрелом бегали, спрашивали, в каких подвалах есть дети. Ставили бутылку молока и убегали…
– До сих пор помню этих людей, – подтвердила мама.
Под окнами крутилась Валя.
– Заходи! – позвала я ее.
– У вас гости? – спросила девочка.
– Это наши друзья – Захар и Николя.
Валя, забежав к нам, принялась баюкать Одуванчика и Полосатика.
– Карину не нашли? – поинтересовался Николя.
– Увы. Ее новорожденные котята погибли. Мы не смогли их выкормить. Малыши умерли от голода. Я кормила их молоком из пипетки вечером, утром и ночью, а затем убегала на работу. Двенадцать-тринадцать часов без еды они не выдержали.
– Грустно.
– Да. Если бы Эверест разрешил их оставить в подсобке…
– Помнится, он вас выгнал на улицу ночевать.
– Жестокие сердца, – сказала девочка Валя, слушая нашу беседу.
Дочка хозяев целый день находилась в школе, и оставить котят ее семье мы тоже не могли.
Угостив Валю печеньем, мы с Николя вышли за калитку.
– После войны я действительно думаю о людях плохо.
– Нет. – Николя щелкал зажигалкой, чтобы закурить. – Ты слишком добра, а вокруг одни черти.
Он был одет в поношенную куртку цвета весенней листвы, которая очень шла к его зеленым глазам.
– Я боюсь ошибиться.
– Разве прорицатели ошибаются? – Сигарета в его губах ожила, огонек в темноте походил на звездочку.
– Еще как! – Мне хотелось дотронуться до Николя, но я сдержалась. – Однажды я шла по бульварной аллее, которая разделяет проспект Карла Маркса. Там весной в фонтанах плещется вода, вырываясь из пасти гигантских позолоченных рыб…
– Это аллея дельфинов. Рядом есть чудесный фонтан «Купающиеся дети». В Ставрополе проспект Карла Маркса – самая старая улица.
– Я шла зимой, когда наледь покрыла кованые фонари и скамьи с чугунными опорами. Мне хотелось как можно быстрей спуститься к Нижнему рынку в домик-конюшню. Щеки покраснели от кусачего ветра, руки мерзли в теплых перчатках. Я человек юга, мне трудно привыкнуть к местной погоде. Заснеженная аллея уводила меня вниз по склону. Примерно в середине пути я увидела старика. Он лежал лицом вниз, а мимо по трассе проезжали машины.
– Что ты сделала? – спросил Николя.
Его сигарета погасла, и он закурил вторую.
– Я решила, что старик русский и, вероятней всего, он пьян. Нам в школе, куда я бегала под бомбежками, говорили, что все русские – горькие алкаши. Внушали, что трезвый и разумный русский – это сказка. Ненависть и стыд заполняли детские сердца. Мне хотелось доказать, что я чеченка. Каждый год, хороня погибших соседей, я слышала призывы убивать всех, кто говорит по-русски. Кутаясь в длинные юбки и платки, я все больше привязывалась к чеченскому миру.
– Возможно, многие не помогли бы старику даже без этих сложностей, – попытался утешить меня Николя.
– Но я все время анализирую то, что происходит. Каждая ситуация создается не просто так. Это тест, урок, и если не заметить его, то придется сдавать «экзамены» снова и снова.
– Что ты вынесла из того урока? – Николя заметил, что я дрожу от холода, снял с себя куртку и набросил мне на плечи.
– Идя мимо памятника Пушкину, расположенного на южном склоне Крепостной горы, я рассуждала о том, что русский старик – алкоголик и мне, праведной девушке из Чечни, не пристало помогать такому человеку.
Если он замерзнет под февральской метелью, значит, таков удел от Аллаха. Может быть, джинны закружили его, ведь он не мусульманин и позволяет себе пить
