— Делай, что говорю! — крикнул я строже. — Тут город рядом, и пешком дойдем.
Николай, взяв в повод Разбоя, под прикрытием насыпи галопом поскакал назад в деревню.
Батарея Диментмана снялась с передков, лошадей галопом повели тесной группой в Рождествено, а расчеты засуетились у пушек. Через минуту несколько снарядов полетели в элеватор. Их разрывы хорошо были видны на его бетонной стене. Но как стоял он, так и остался стоять.
— Еще несколько выстрелов. Стало тихо. Решили двигаться к городу.
Но в этот момент из-за домов на окраине вылезли два танка. Чьи? Наши-то ведь тоже были в городе. Танки белые, крашенные под снег, и наши тоже. По типу не вдруг опознали, если бы наши «тридцатьчетверки», а то у нас были английские «Матильды» да «Валентайны» — подарок союзничков. Танки не двигались и не стреляли. Словно присматривались к нам, а мы к ним. Но вот на одном из них повернулась башня, раздался раскатистый выстрел, и одна из пушек Диментмана закрылась дымом разрыва. Тут же еще выстрел, еще, еще! Ужас какой-то! Минуты не прошло, все четыре пушки были разбиты. И это все у нас на глазах. Даже не верилось, что это правда, казалось, что все это так, несерьезно, как в игре, на занятиях…
— Пэтээрщики! К бою! — прокричал кто-то рядом. — Ложись за вагоны и по танкам огонь!
Я подбежал к казакам, помог им развернуть их длинное ружье около большой обгорелой цистерны. Лег, прицелился. Грохнули один за другим два выстрела. И почти тут же в цистерну влепился бронебойный снаряд и, пробив ее насквозь, с каким-то ревущим визгом пронесся над нами. Я оглянулся. Рядом никого не было. Куда и когда делись наши штабники и бронебойщики, я не заметил.
По полю к разбитым пушкам галопом неслась пара коней с большими пулеметными санями. Двое казаков, соскочив с саней, подбежали к пушкам, подняли троих или четверых раненых, уложили в сани. Кони пошли крупной рысью и почти поравнялись с тем местом, где за цистерной лежал я. Странно, но никакой стрельбы не было. И танки молчали. Я привстал и увидел сидящего на самом краю саней Льва Диментмана в разодранном, грязном полушубке. Поравнявшись со мной, он хрипло проорал:
— Лейтенант! Прыгай сюда, танки пойдут, отрежут, пропадешь!
С танков застрочили пулеметы. Пули рядом с санями вспороли снег.
Держащий вожжи пожилой казак, откинувшись назад, пытался чуть придержать коней. Я, мало соображая, правильно ли поступаю, прыгнул на край саней. Удерживая, Диментман обнял меня за плечи, притянул к себе. Головы наши почти касались. -
— Вот… мать! К чему приводят необдуманные решения! Разве можно было так открыто…
Удар!!! Опрокинулось куда-то небо. Стало темно и тихо. Зачем меня убили? Ну вот и отвоевался. Но сознание вернулось… Господи! Двадцать один год всего и прожил, да жизнь знал ли? И почему так мерзнут лохмотья кожи на животе? Разорвало пополам? Кончено… А как не хочется умирать… И как тихо… Где я? Почему нет боли?.. А чему же болеть, если разорван пополам… Буду считать… раз… два… три… до скольких досчитаю… А небо-то есть. Вот оно, серое-серое. А солнышка нет. Холодно. Почему мерзнут лохмотья кожи?.. Двадцать один… двадцать два… Нет, не умираю… Посмотрю, где ноги… далеко ли?
Еле-еле повернул голову влево. Рядом на боку — Лев Диментман. Шапки на нем нет. На виске небольшая дырочка, и из нее толчками выплескивается кровь. И снег рядом ноздреватый от теплой крови. Кровавый снег. Лев! Убит Лев! Вот он рядом. А ведь он, прижав меня к. себе, прохрипел свои последние в жизни слова… Не закончил он фразы… не закончил. И убит. И я убит. Ну зачем? Зачем? Кому это было нужно?
Мысли путались. Какие-то ничтожные, глупые мысли. Неужели у всех, кто умирает, такие глупые мысли? А я все еще жив? Почему же не умираю? И в глазах не темнеет… Повернул голову в другую сторону, тихонько, осторожно… Поле, снег и дорога со следами саней, копыт… Понял — лежу на спине посередине дороги. А танки? Эта мысль прояснила сознание. К черту предсмертную философию. Танки где? Ведь я на дороге — пойдут, раздавят. Ползти, ползти надо к вагонам, туда, к насыпи. Там не заметят…
Попробовал повернуться со спины на живот. Получилось. И ноги не оторваны — как плети, но со мной вместе повернулись. Ползти, ползти надо. Ниже локтей рук не чувствовал, словно нет их. Опираясь локтями, пополз к насыпи. А боли нигде нет. Что же случилось? Снаряд? Контузия? А что это такое? Что должен чувствовать контуженый? Что? Откуда я знаю? Ползти надо. Ползти…
И я полз, еле-еле перетягивая себя локтями. Стало жарко, очень жарко. Похватал ртом снег, прижался щекой, лбом, с минуту лежал, дышал.
Опять пулемет. По звуку не наш, немецкий. Пули пропели где-то выше. Раз слышал, значит, не мои. Та, что услышал, дальше полетела. Стрельба вроде бы стала не ближе, может быть, и танки сюда не пойдут? Приподнял голову — нет, их не видно. Но раз я не вижу, значит, и меня не видно. Отдышался, пополз дальше. Почти тут же заметил лошадь с санками, которая неслась галопом из Рождествена. В санях человек, держа одной рукой вожжи, другой нахлестывал лошадь.
Со стороны города раздался выстрел, и почти тут же под санями взметнулся взрыв. Лошадь отбросило в сторону, она забила в воздухе ногами. Но из-за перевернувшихся саней поднялся человек, пригибаясь, побежал к железной дороге и скрылся за насыпью. Затекавший пулемет и просвистевшие надо мной пули опоздали.
Где же он скрылся? От меня все это произошло метрах в ста. Пополз дальше. Еше метр… Еще… Вот уже и рельсы. Кое-как перевалился через них и скатился на противоположную сторону насыпи. Заметил что-то вроде небольшого туннеля под насыпью, верно, ручей проходил, и там несколько наших казаков. Один из них, похоже санитар, перевязывал кому-то голову. Лицо раненого было, залито кровью. И вдруг этот человек с окровавленным лицом, повернувшись ко мне, дернулся из рук санитара:
— Товарищ начальник! Господи, живой! Это был Николай!
— Коля, что с тобой? Сильно?
— Живы, вы-то живы! Слава Богу-то. А мне сказали, что убит. Я сани взял у хозяев, запряг какую-то лошаденку и поскакал вас искать.
— Так это сейчас тебя накрыло?
— Меня. Лошадь жаль, убило. А вас-то что?
— Не знаю, контузило, наверно. Сейчас медицина посмотрит.
Николаю осколок снаряда через шапку распорол щеку. Перевязав его, санитар подошел ко мне:
— Товарищ лейтенант, давайте посмотрим. У вас на полушубке, под воротником, большой клок меха выдран.
Нет, это была не контузия и не осколок. Пуля из танкового пулемета попала слева в шею, прошла через нее и, выйдя на правом плече… Словно молния пронзила мозг мысль: Лев! Лев Диментман! Ведь он головой прижался ко мне вплотную… Он был чуть ниже меня… Я его закрывал почти полностью… Значит, его моей же пулей?!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
