Я хочу видеть, как много могут принять её сладкие губы. Научить её брать меня до самого горла. Хочу видеть слёзы в её глазах, когда она захлебнется мной. А затем я отплачу ей тем же.
— Блядь, — рычу я, открывая ящик и вытаскивая носовой платок. Я что, снова стал ебаным подростком? Но, чёрт, как же хорошо. Она — хороша. Была бы хороша. Я хочу, чтобы она извивалась под моими прикосновениями, чтобы её дыхание прерывалось, когда я буду её душить.
Интересно, она на вкус такая же сладкая, как мед?
Она разворачивается, теперь к камере обращена её спина, а ремень обвивает её запястья. Свет отражается от её мягкой кожи, а руки покоятся под её упругой задницей.
Я представляю, как засовываю в нее большой палец и анальные бусины. Я хочу играть с каждой частью её тела. Тренировать и заставлять её подчиняться.
Я запрокидываю голову назад, когда мой член взрывается, и глухо стону при мысли о том, какой она ощущалась бы на вкус на моих губах. Глубоко вздохнув, я вытираю себя и выбрасываю шёлковый платок в мусорное ведро.
Блядь, как же это было хорошо.
Когда я снова смотрю на экран, замечаю, что её уже нет — значит, она одевается. Я качаю головой в недоумении.
Блядь, что она со мной делает?
Через несколько минут я встречаю её у выхода. Она снова в джинсах и куртке, обнимает себя, приближаясь к двери.
Это заставляет меня почувствовать себя ещё хуже за то, что я только что сделал.
— Я подвезу тебя домой, — предлагаю я.
Хани кивает, но ничего не говорит.
Может, мне стоит остановить аукцион для неё. Она не единственная, кто нервничает и чувствует дискомфорт в процессе. Я всегда хочу убедиться, что другие чувствуют себя в безопасности и уверены в своём решении, но с Хани всё как-то иначе.
— Сомневаешься? — спрашиваю, открывая дверь машины. Много людей говорят, что хотят погрузиться в это, но не понимают смысла и силы духа, которые требуются, чтобы пройти через это. Чтобы сделать этот опыт по-настоящему обогащающим. И если она не сможет изменить своё восприятие, я не позволю ей это продолжить.
Я не хочу, чтобы она пережила тот же опыт, что и многие из моих сотрудников в прошлом.
Или тот, что пережил я.
Она останавливается у двери машины, которую я держу для неё открытой.
— Нет, просто…
— Что? — я пытаюсь поймать её взгляд, но она отводит глаза. — Хани, посмотри на меня, — я аккуратно поднимаю её подбородок, заставляя взглянуть мне в глаза. Кто-то настолько красивый не должен смотреть в землю.
Она кажется стесняется, и я хочу понять, как можно это вытянуть наружу.
— Это будет больно, правда?
Моё сердце сжимается. И хотя вопрос очевиден, мне тяжело слышать его от неё. Казалось бы, все так же просто, как объяснение о пчёлах и цветах. Хани садится в машину, смущённая своим вопросом, но я не хочу, чтобы она когда-либо стыдилась рядом со мной.
Я прислоняюсь к двери, глядя на неё сверху вниз.
— Да, будет, — честно говорю я, затем встаю прямо и закрываю дверь. Я никогда не буду ей лгать. Когда я сажусь с другой стороны, она уже пристёгнута.
— Можно мне напиться? — спрашивает она.
— Сейчас? — удивляюсь я, выезжая с парковки.
— Нет, перед тем, как заняться сексом, — раздражённо говорит она.
Я качаю головой.
— Нет, Хани, ты должна быть трезвой.
— Это несправедливо, — она вздыхает.
— Это всегда твой выбор. Ты можешь отказаться в любой момент. Но я скажу тебе, что некоторые теряли это в гораздо худших обстоятельствах. А ты можешь контролировать процесс.
Я чувствую её взгляд на себе.
— А как ты потерял свою? Я знаю, что для мужчин это, наверное, проще.
Глухой, мрачный смех вырывается из меня. Если бы она знала. У неё нет ни малейшего представления о том, какой вопрос она задаёт и какую тьму этот вопрос вызывает на поверхность.
— Скажем так, я был в неблагоприятных обстоятельствах, безо всякой власти.
Она замолкает, а затем её тихий вопрос пробивается сквозь тишину.
— Тебе причинили боль?
Я чувствую, как старые раны начинают вновь раскрываться, будто её мягкий голос пытается вынудить меня обнажить их.
Я подавляю это.
В моей индустрии чаще всего жертвами считают женщин. Но если ты мужчина…
— Я нашёл свою силу, — это всё, что я говорю в ответ. Я взял её обратно и построил империю на этом. Предоставил возможности и безопасность тем, кто тоже хотел вернуть свою силу.
Её нежная рука мягко ложится на мою, покоившуюся на центральной консоли.
Я бросаю взгляд на Хани, и та печаль, которая исходит от неё, проникает в меня, заставляя чувствовать себя неловко и одновременно успокаивая.
— Я не хороший человек, Хани, — признаюсь я в тишине машины.
— Если кто-то думает, что он хороший, он лжёт самому себе, — отвечает она, отворачиваясь к окну.
И я понимаю, что она делает это больше ради меня, чем из желания отвернуться. Но её рука остается моей. И мне болезненно напоминают, почему я не хотел прикасаться к ней.
Потому что я бы причинил ей боль.
Сделал бы её грязной.
Но я всё тот же эгоистичный ублюдок, который тоже не убирает руку.
ГЛАВА 22
Доусон
Коллекционеры, отвечающие за аукционы Ivanov, стоят напротив меня.
Среди них сидит Аня, её ярко-красная помада резко контрастирует с её фарфоровой кожей. Её густые, блестящие рыжие волосы собраны в тугой пучок, и она внимательно рассматривает лоток с уникальными украшениями через увеличительное стекло. Необычно, что её брат, Александр, не присутствует в комнате, но, полагаю, иногда им приходится распределять свои деловые встречи.
Двое её охранников стоят за ней.
— Не ожидала увидеть тебя так скоро после того, как мы выставили тебя на аукцион всего несколько месяцев назад, — задумчиво говорит она.
Я помог Крю с личным делом, продав себя на одном из мероприятий Ивановых. И теперь он должен мне услугу за это.
— Что могу сказать? Дела идут хорошо.
Она улыбается, показывая зубы. Аня, хотя и красивая, напоминает мне змею. Завораживающая, но с ядовитым укусом. А с семьёй Ивановых я предпочитаю не вступать в конфликты, если только это не станет абсолютно необходимым.
— Разве женщина из семьи Торриси не оказалась мертва всего через месяц после того, как ты и Крю Монти последний раз вошли в это заведение?
Я знал, что это было рискованно — участвовать в делах Крю, это могло даже поставить под угрозу мой бизнес, но я
