Читаем без скачивания До и после конца света - Лариса Соболева

– Я слушаю, Игнат.

– Билеты мы купили, летим завтра. Когда выдадите деньги на гостиницу, оплату свидетельских показаний, суточные?

– Завтра утром, подойдите к девяти. – Выехав на улицу, Никита, торжествуя, произнес вслух: – Ну, Яна, скоро мне станет известно, что ты за птица.

Ляля открыла дверь, одновременно предупредив мужа:

– Тихо, ребята спят, еле уложила, тебя ждали. – Герман потянулся губами, дабы чмокнуть ее в щеку, но она увернулась. – Мой руки, я подам ужин.

– Вообще-то я не голоден… Чаю выпью.

– Ну, судя по времени, ты и должен быть не голоден. Почему не позвонил, что задерживаешься? Все же одиннадцать вечера.

– Закрутился и… забыл. Лялька, прости.

– Ладно, иди, принесу тебе чай.

Герман не отличался особой наблюдательностью, иначе заметил бы в жене некоторые перемены: не свойственные ей интонации, остановившийся и затуманенный таинственностью взгляд, замершую на губах многозначительную улыбку. На работе он, безусловно, весь внимание, а дома… излишне расслабляется, считая, что здесь подводных камней, о которые легко споткнуться и сломать шею, быть не может.

Он переоделся в домашний халат, бухнулся на диван, подложив под спину подушки, схватил газеты – это святое, без них ты оторван от мира, – и просматривал страницу за страницей в поисках интересующих статей. Ляля принесла чай с конфетами и крекерами в вазочке, поднос поставила на стол, выпрямилась и осталась стоять перед ним. Как правило, она возвращалась к домашним делам, чтоб не мешать мужу черпать информацию. Герман механически взял чашку, отпил, поставил… Его глаза скользили по строчкам, пальцы переворачивали страницы, снова взял чашку, поднес ко рту… И только в этот момент заметил прямо перед собой жену, стоящую столбом чуть ли не по стойке «смирно», и полотенце повесила на руку, как это делают официанты.

– Чего ты стоишь? – озадачился он.

– Жду, что еще прикажешь своей домработнице.

Несмотря на раболепную позу, чего за женой Герман не замечал, фраза прозвучала язвительно и вызывающе. Ага, что-то случилось.

– Не понял, – вскинул он брови. – Какая муха тебя укусила?

– Телефонная. – Ляля скомкала полотенце и кинула его на стол, затем упала в кресло и вытянула скрещенные ноги, пальцы рук переплела и с улыбкой спросила: – Ты не считаешь нужным поставить меня в известность, где был?

– Ой, Лялька, не начинай, – состроил Герман недовольную гримасу. – Ну, обговаривали новый проект, заехали в кабак. Я не пил, потому что за рулем… Что за допрос?

– А разве Я… – ткнула она себя пальцем в грудь, – не имею права задавать ТЕБЕ… – ее палец указал на него, – вопросы?

– Но ты их задаешь… – Он растерянно покрутил в воздухе растопыренными пальцами, иногда слов так не хватает. – Со смыслом только тебе понятным.

– Хорошо, задам без смысла, в лоб и понятно: ты оттягивался с Олеськой у нее дома? Или где?

На минуту Герман впал в ступор, лицо от напряжения изрядно покраснело, глаза вывалились из орбит. В сущности, его состояние можно было назвать критическим, комплекция Германа не рассчитана на внезапные потрясения. Тем не менее апоплексический удар не хватил, хотя как никогда Герман был близок к нему, под немигающим инквизиторским взглядом жены он нашел силы прийти в себя и оторопело промямлил:

– Кто тебе напел эту чушь?

– Ах, чушь? – поедала она его глазами, но ни одной высокой или раздражительной ноты! – Отчего ж ты так разволновался?

– Да потому что… – А ведь разволновался, точнее, испугался, что от Ляли не ускользнуло, она ж знает мужа не хуже его самого. – Потому что я пришел домой, уставший как…

– Я хочу услышать прямой, как мой вопрос, ответ.

– А я повторяю: чушь! – вскочил Герман, в сердцах кинув газеты. – Откуда ты взяла, что я у Олеси?

– Муха нашептала. В телефон. Мужским голосом.

– Если узнаю, кто эта «муха», раздавлю! – потряс он кулаком.

Все грозятся: и те, кого обидели, и те, кто обидел, а кого вывели на чистую воду – тем более. Когда уличают, все переполняются жаждой мщения, ведь никто не имеет права лезть в личную жизнь и ломать ее, а не догадываются, что буйная реакция как раз доказывает вину. Правда, некоторые (в частности, Герман) забывают, что и они не имеют права строить личную жизнь по своему усмотрению, если другая личная жизнь тесно переплелась с твоей, иначе это называется «игра в одни ворота», в свои. Так думала Ляля, а поскольку он не находил слов переубедить ее, она подсказала, что Герман должен делать хотя бы для приличия:

– Короче говоря, ты отрицаешь. Тебя оклеветали, да?

– Да! – гаркнул он, обрадовавшись подсказке жены и меряя шагами гостиную. – Вот сволочь! Ничего, я выясню, кто влил тебе в уши…

– Ну, выясняй, – поднялась Ляля, но не ушла без ультиматума. – Запомни, Гера, второй раз номерок с твоим возмущением не пройдет. Выслеживать тебя я не стану, но если услышу нечто подобное снова, сделаю для тебя благо, чтоб ты не завирался и не юлил, – покину этот дом. У меня двое маленьких детей, на мне кастрюли, плита, глажка, уборка, еще и переводы в свободное от домашней каторги время, так что я устаю не меньше твоего, поэтому…

– Кто тебя заставляет работать? – рассвирепел Герман, на минуточку поменявшись с ней ролями. – Отдыхай. Ходи в бассейн, в салоны, трепись с подружками и поменьше слушай лабуду.

– Хочешь поставить меня в абсолютную зависимость от себя, чтоб я пикнуть не смела? Не выйдет. Работа – это независимость, ее не бросают под ноги нынешним мужчинам. Я и раньше с трудом выносила твое барство, а теперь уволь, топтать себя не дам.

Вот теперь она решительно двинула к детской, а он, раздосадованный и сокрушенный доносом, крикнул:

– Да как ты могла поверить каким-то звонкам?! Я оскорблен…

Не оборачиваясь, на ходу она бросила:

– Просто так, Гера, мухи не зудят, они, как известно, летят все больше на дерьмо. Спать буду у детей, ты уж сам тут… справляйся, хозяин.

Он плюхнулся на диван, затем вскочил и ринулся к бару, выпив рюмку водки, зло процедил:

– Ну, народ… Ублюдки! Я узнаю… Узнаю!

Яна подала иск на установление отцовства, по дороге в суд Серафима инструктировала Никиту:

– Это первый этап, следующий иск с ее стороны будет на алименты.

– Да?!! – вытаращился он. – И что меня ждет?

– Двадцать пять процентов от фиксированного заработка. Плюс на содержание матери до трехлетнего возраста ребенка, но если ей это подскажет адвокат. Сумму на содержание матери установит суд фиксированную.

– Хе! – развеселился Никита. – Двадцать пять?!! На ребенка, которого я не делал?!! Не хило!

– Извини за нескромный вопрос, ты много зарабатываешь?

– Много, Сима, озвучивать суммы не хочется, но случается, мои доходы измеряются миллионами за раз, но с бонусами.

– Фью! – вырвалось у Серафимы. – Да ты у нас богач, а удивляешься, почему тебя выбрали в качестве мальчика для битья. Состоятельные люди всегда были и будут объектом наживы, правда, способ странный и неубедительный – ребенок.

– Неубедительный? – завелся Никита. – Ты мне не веришь?

– Судья не поверит, будь к этому готов. И главное – молчи.

– То есть как – молчать?

– Заклей рот пластырем. Отвечать будешь только на конкретные вопросы, и только по моей команде, в остальное время – пластырь на рот.

– А кто говорить будет?

– Я. И то, если в этом будет необходимость. Сегодня мы лишь послушаем, все карты открывать не станем, это же предварительная беседа, а готовиться будем к суду. Предупреждаю, факт отцовства судья признает, доказательств у нее куча.

– Зачем же мы тогда едем, если бесполезно?

– Шансы, Никита, всегда есть.

Серафима впервые увидела Яну, естественно, изучала ее во все глаза до того момента, как их пригласили в зал заседаний. Наверняка, подумалось Симе, девушки типа Яны притягивают глаз от юнцов до зрелых мужчин, которые принимают глуповатую простоту за целомудрие. Яна заявилась не одна, с адвокатом Паниной, которая стреляла в Серафиму и Никиту ненавистными, а то и победоносными взглядами народного освободителя от милитаристов. Ее гнев оправдан и благороден (как и в тех случаях, когда доверители Паниной представляют собой симбиоз отморозка с дебилом): негодяй, соблазнивший и бросивший девочку с младенцем, заслуживает самого страшного наказания, желательно смертной казни, но она отменена.

– А Яна неглупа, – шепнула Никите Серафима. – Панина из очень дорогих адвокатов. Неужели у истицы есть столько денег?

– А ты? Из дорогих? – осведомился он.

– Что ты, я дешевая.

У Никиты давно укоренилось мнение: дешево – значит, очень плохо, посему перспектива войти к судье с дешевеньким адвокатом его не вдохновляла.

В ход адвокатом истицы было пущено все: письма (несмотря на откровенно порнографический характер), эсэмэски, почтовые переводы, фотографии и, конечно же, результат генетической экспертизы. На вопрос судьи, что ответчик может сказать по данному поводу, Никита, прекрасно понимая нелепицу своих слов, ответил в категоричной форме: