Поэтому носом крутить я не стала, и прежде всего отправилась в школу. Проситься гардеробщицей или уборщицей. Не взяли. Мест нет — это раз, кроме того, они зарплату полгода вообще не получают.
Кстати, этот момент я что-то совсем выпустила. Поэтому в бюджетную сферу проситься не буду. Забесплатно работать с какой-то туманной перспективой — дураков нет. Тем более, что я прекрасно знала, что в будущем ничем хорошим это не закончится.
И официанткой в местную кафешку не взяли. Сказали — старая. Я осмотрела небольшое прокуренное помещение с десятком столиков, накрытых липкими скатертями, и огорчаться не стала. Им всё же виднее.
Такой же облом поджидал меня и в общежитии местного ПТУ, куда я попыталась устроиться вахтёршей, и даже в небольшой агрофирме, куда я хотела пойти в тепличный комплекс поливать рассаду.
Везде отказ!
Солнце пригревало не по-весеннему, словно лето. Резко пришла жара. Мне было душно в Любашином пальто, я расстегнулась. Прекрасно знала, что апрельская погода переменчива и будет еще ой как холодно.
Ну что же, полдня пробегала, а результат даже не в ноль, а в минус. Нигде работы нет. Здесь Семён был абсолютно прав. Но забирать заявление обратно и возвращаться в дворники не хотелось. Изнутри поднимался протест.
В поисках свободных вакансий я сделала петлю и сейчас дорога домой шла мимо большого городского рынка, который местные жители называли просто и незамысловато — старый базар. За городом был и новый, власти построили его ещё при Союзе, справедливо рассудив, что рассаднику всех этих запахов и звуков не место посреди чистого города. Однако идея среди калиновцев не прижилась и скупаться они продолжали ходить на старый рынок. Сперва там возникли стихийные развалы, а затем городские власти сдались и оборудовали обратно торговые ряды.
Базар встретил меня суетой и разноголосым шумом. В основном торговали продуктами питания, но были и стройтовары, и одежда, и даже сельхозинвентарь.
Я медленно прошла промеж рядом, отмахнувшись от наглой тётки, которая пыталась всучить мне самовязанные платки, отбилась от продавщицы мороженной рыбы, и вышла в овощные ряды.
Хозяин одного из развалов — пузатый коренастый то ли азербайджанец, то ли армянин, то ли ещё кто-то (вот не умею я определять), злобно распекал подзатасканную тётку с мешками под глазами, которая, пьяненько похихикивала и не понимала, что происходит:
— Вот ты зачэм пиль? Ты же зналь, что сегодня ты торгуешь! И что я теперь делать буду? Ты женщин и ты пьяный! Нельзя пьяный продавец людям товар продавать! Убытки будут! Ай, зачэм мне такое наказание!
От избытка чувств он запричитал на своём родном языке и смысл тирады я не поняла.
Поругав ещё немного пьяненькую тётку, он отправил её домой, а сам попросил торгующую рядом женщину продавать и его товар. Женщина насмешливо хмыкнула:
— С какого перепугу? Ты мне заплатишь? Мне свою выручку надо получить, твоим гнильём заниматься некогда.
— Ай, что ты такое говоришь⁈ Зачем так говоришь⁈ Мы же соседи и должны помогать друг другу…
— Соседи? А почему ты не помог мне, когда я в долг пятьсот рублей попросила?
— Ай, Галя-джян, ты ещё Всемирный потоп вспомни! Это когда было!
— Нет, ну вы посмотрите на него, — изумилась женщина, — и тут выкрутился!
Я подошла к толстячку и сказала:
— Извините, это вы продавца ищете?
— А что такое? — покраснел толстячок, но тут же расплылся в слащавой улыбке, — бэри пэрсик. Как поцелуй райской гурии. Будешь вкусно доволен! Мёд, а не пэрсик.
— Продавец вам нужен, я спрашиваю? Пэрсики продавать.
— Ах, да, нужен, этот нехороший жэнщин, он не готов сегодня работать, — разразился причитаниями толстячок.
— Я продавец, — сказала я и улыбнулась, — и как раз ищу сейчас работу. Могу продавать все, что нужно. Опыт работы, в основном — в продуктовом магазине.
— Тебя сам джин послал, — сказал он.
— Так что, возьмете? — ответила я. — Могу трудовую книжку показать.
— Да, давай, возьму, — отмахнулся от трудовой книжки толстяк — неделю поработаешь, а я посмотрю. Если я буду доволен, то возьму на всё время.
— Нет, так не пойдет, — возразила я, — я забесплатно работать не буду. Даже один день.
— А вдруг ты пьяный будешь?
— Тогда вы не заплатите мне за тот день. И можете даже уволить. Но я не пью.
— Ну ладно, давай, — махнул рукой толстяк, видя, как к прилавку подходят и уходят люди. А продавать некому.
Я приступила к своим трудовым обязанностям прямо сразу. Хозяин товара только показал, где что находится, сказал, что почём, и потом ещё объяснил, куда заносить товар на ночь. Таскать всё это тоже, кстати, предстояло мне. Единственным плюсом было то, что у него имелась небольшая тележка.
Уж как-нибудь перетяну потихоньку, — вздохнула я и приступила к работе.
Хозяин товара, которого, кстати, звали удивительным именем Рафик, оплату мне выставил вполне даже приличную. Не такую, чтобы прямо ох, но уж повыше, чем зарплата дворника.
Так я стала торговать на рынке.
Ну а что, работа, как работа. Что, я овощи продавать не могу?
Сперва подошла девушка. Долго присматривалась, почти принюхивалась:
— Почём у вас картошка? Взвесьте мне два килограмма.
Ответила, взвесила.
Следом дедок:
— А эта редиска откуда? Мне вот этот пучочек. И вот этот.
Обслужила.
Следующий покупатель взял свеклу.
Галя-джан, как называл её Рафик, смотрела, смотрела и не выдержала:
— Слышь, подруга, ты чего творишь-то, а? — фыркнула она.
— Овощи продаю, — даже растерялась я от такого её напора.
— Да я сама вижу, что овоща, но кто ж так продаёт-то? — поморщилась Гала.
— Что не так?
— Сюда смотри! — Гала поманила меня к себе (она продавала сыры, творог и прочую молочку), — вот здесь видишь винтик такой?
— Угу.
— Ты его подкручиваешь, во-о-от так, но не сильно, на два прокручивания. Поняла? На два только. А потом уже взвешиваешь.
— А что, весы не откалиброваны разве?
— Отгавнованы! — покрутила пальцем у виска Гала, — ты Рафику всю выручку вечером отдашь. А так и у тебя кое-какой навар будет. Только подкручивай незаметно.
— Но это же получается нужно людей обманывать…
— А ты что думала? Или ты до сих пор считаешь, что на рынке всё точно взвешивают?
— Ну…
— Ещё слушай дальше, — нахмурилась Гала и воровато оглянулась по сторонам, не слышат ли покупатели, — когда тебя просят набрать килограмм овощей, ты что делаешь?
— Набираю килограмм, — удивлённо пожала плечами я, — а что?
— А то! Тебя просят килограмм, так ты набери с лишком. И улыбайся. Так им неудобно будет тебе эти двести-триста грамм обратно отбирать. А ты так быстрее всё и продашь. Тем более товар у тебя тоже скоропортящийся.
— Но как…
— Так! У тебя дети есть?
— Есть. Двое.
— Они что, конфет разве не хотят?
— Хотят…
— Ну так действуй!
— Но у этих покупателей дома тоже дети. И тоже конфет хотят.
— А тебе какая забота о чужих детях?
Я хотела сказать, что дома у меня тоже дети чужие, но не стала. Тем более к прилавку как раз подошла бабушка.
— Доча, слушай, а у тебя капустные листочки вечером останутся? — заискивающе пробормотала она.
— Д-да, — кивнула я. — Конечно. Я же верхние, гниловатые или сухие, обрываю.
— А ты можешь мне их отдать? — прошамкала бабуля. Одета она была бедно, но чистенько, — ты же всё равно их выбросишь, а я супчик сварю.
У меня слёзы чуть не брызнули из глаз. И сердце аж закололо.
Не помня себя, я схватила кочан капусты. Положила его в пакет. Добавила туда картошки, две свеклы, морковку, пару луковиц, пучок петрушки. И сверху ещё положила баклажан.
— Вот, берите, — я протянула довольно увесистый пакет старушке.
— Да ты что, у меня денег совсем нет! — перепугалась та, — не надо!
— Берите, берите! Это гуманитарная помощь.
Старушка ахнула и рассыпалась в благодарностях, аж прослезилась, бедная. Схватила этот пакет, руки трясутся.
