…Открыв глаза, он почувствовал прилив отвращения. К медным сверкающим кастрюлям, к синему пламени конфорки. Желанный образ исчез, растаял в последнюю секунду наслаждения.
Слегка отпрянув, он неузнавающим взглядом посмотрел на Жислен. Всего лишь Жислен, а не вожделенная сука из фильма, и эта дурацкая кухня, и ублажавший его рот: все-все не то.
Жислен все еще стояла на коленях. Побледнев так, что бледность проступила сквозь пудру и румяна, она с ненавистью убийцы посмотрела на мужа.
— Кто она? — коротко бросила Жислен. — Что молчишь? Я хочу знать, о ком ты сейчас думал. — И, специально помедлив, добавила: — Ублюдок.
Жан-Жак оторопел. Вид у него был смущенный. Он был уверен, что ничем себя не выдаст, но, видно, сплоховал: она догадалась, что он не с ней.
— Да господь с тобой, Жислен… — он суетливо кинулся поднимать ее.
Под испытующим взглядом жены вдруг что-то сдвинулось в его памяти, а может, жена тут ни при чем, но он вспомнил, вспомнил, где он раньше видел Элен Харт.
И как раз в этот миг Жислен поняла, насколько она ненавидит своего Жан-Жака.
Через два дня после этой истории она обедала с Луизой де Шавиньи в любимом ее ресторанчике, они встретились, чтобы обсудить интерьер виллы в Сен-Тропезе.
Жислен совсем не хотелось тащиться в этот ресторан, она недолюбливала Луизу, у нее было гадкое настроение, настолько гадкое, что она чуть не отменила встречу, хотя Луиза очень выгодная и влиятельная клиентка. Но благоразумие победило, и она все же сюда явилась, только вот никак не могла заставить себя слушать Луизино щебетанье. Из головы ее не выходила унизительная сцена на кухне; как она стояла на коленях, как Жан-Жак вцепился в ее волосы, запрокидывая ей голову, какой красной была его рожа с похотливо открытым ртом. Жислен была вне себя от ярости и отвращения, тем более непереносимых, что она ни с кем не могла поделиться своими переживаниями. Она до сих пор не могла избавиться от вкуса спермы во рту, от ее омерзительного, похожего на рыбный, запаха. Услышав, что Луиза заказывает копченый морской язык, она почувствовала, как тошнота подкатила к горлу.
Скорее отпив вина, Жислен постаралась взять себя в руки. Оказывается, у Луизы новое опаловое ожерелье и очень элегантная, тоже новая, шляпка с вуалью. Жислен стало смешно: в ее-то возрасте нацепить вуаль, пусть даже самую коротенькую… А Луиза, ничего не замечая, вдохновенно размахивая руками, рассказывала о «чудном домике в Сен-Тропезе». Он так романтичен. Но сейчас он совершенно не смотрится, устарел безнадежно… Пусть Жислен поработает над ним, но ведь ей понадобится уйма времени?
придала ему очаровательную нерешительность, которой всегда прикрывала свою железную волю.
— Дом должен быть готов к маю, — прощебетала она, хотя раньше речь шла о конце лета. — В середине мая там хотел погостить Эдуард, — она тонко улыбнулась. Жислен понимала, что эта улыбка относится вовсе не к Эдуарду. — А ближе к лету приедут еще кое-какие знакомые. Устроимся по-домашнему. Скроемся от парижской суеты. Жислен, в последнее время я в самом деле так устала от Парижа…
Филипп де Бельфор, мгновенно догадалась Жислен, и загадочно улыбающаяся Луиза видела, что она догадалась, скорее всего это даже нравилось ей.
Жислен почувствовала еще большее презрение. Невероятно. Какое самомнение. Завести в таком возрасте любовника, да еще ровесника собственному сыну. И она полагает, что де Бельфор действительно в нее влюблен? Ведь ему наверняка требуется только одно: продвижение по службе. Она чуть не с ужасом взглянула на свою клиентку. Неужели она все еще спит со своими любовниками? А почему бы нет, выглядит на сорок с хвостиком, не больше, от Луизы всего можно ожидать. Впрочем, вряд ли ее интересует постель. Ей не нужен секс, ей нужно, чтобы ее обожали, ей всегда нужно было только это.
Жислен перенеслась мыслями в прошлое, когда впервые увидела Ксавье де Шавиньи, совсем тогда была девчонкой. Он поразил ее — и видела-то его раза два, — она безмолвно обожала его, не решаясь приблизиться; в ту пору она еще была напичкана романтическими иллюзиями, это позже она поняла, что представляют собой мужики, в большинстве; а тогда, в юности, ах как она мечтала встретить такого мужчину, как барон. И надо же, его жена, которую он так любил — это знали все, — его Луиза докатилась до того, что чуть ли не гордится своей связью с этим ничтожеством.
Терпеливо внимая подробным описаниям «чудного домика» («восхитительный, но не то, что нужно сейчас»), Жислен вдруг почувствовала страх. Она представила себя самое лет эдак через двадцать. Конечно, она не станет так дурить, она достаточно самокритична, но все равно ужасно.
Ну да, ну да, у нее есть ее работа, а Луизе не пришлось за свою жизнь и пальчиком пошевелить. Но страшное сходство их судеб бросалось в глаза. Луиза была замужем один раз, сама Жислен трижды, это ничего не меняет. Уже лет десять она с трудом терпит своего мужлана Жан-Жака, закрывая глаза на собственное отвращение, на ухмылки знакомых, прекрасно осведомленных — впрочем, как и весь Париж — о последней его модельерше, машинистке, фотомодели. Миляга Жан-Жак, обожающий затащить ее в постель, как только чуял, что она только что переспала с другим. А любовники? Длинная вереница безликих юнцов, ни один из которых так и не сумел ее удовлетворить; хоть кто-нибудь из них любил ее, хоть кто-нибудь просил уйти от Жан-Жака и выйти за него замуж? Да зачем им. Их устраивало, что она мужняя жена: так меньше хлопот.
— …Окна гостиной выходят на море, — донесся до Жислен голосок Луизы, в нем слышалась обида. — Это, конечно, замечательно, но уж слишком много света, чересчур.
Жислен почти ее не слышала, погруженная в свои мысли. «Мне сорок семь, Луизе шестьдесят семь. Я могу послать подальше всех их — Жан-Жаков и прочих кобелей. Я могу работать. И ни от кого не зависеть. Кому нужны эти проклятые мужики? Хоть один из них?»
Решительно настроенная Жислен воспряла было духом. Однако ее решительность через минуту испарилась. Она знала, что лукавит, она совсем не хочет быть независимой, женщина без мужчины — ничто, всеобщая мишень.
Мужчина нужен — сама не ведая как, она мгновенно всем своим нутром ощутила, кто именно ей нужен. Она представила его точно наяву: как же он похож на отца, на кумира ее девических грез… Ну разве она не идиотка? Идиотка и растяпа! Ведь чувствовала, что ее тянет к нему, и ничегошеньки не попыталась предпринять! Она резко опустила вилку, нечаянно звякнув ею о тарелку. Румянец, давно забытый румянец девичьего смущения густо залил ее лицо и шею.
Луиза посмотрела на нее с плохо скрытой злобой.
Бедняжка Жислен, так, значит, у нее уже климакс, подумала она не без желчного удовольствия, — а все молодится, никто не знает толком, сколько ей лет… Луиза решила быть великодушной и сделать вид, что не заметила предательского климактерического румянца.
