химизм восторга и вдохновения, как выразительно и осмысленно передать эмоции в сложных эстетических структурах — то сможешь запросто переплюнуть любого в более простых, “низких” жанрах. Я начал учить Бориса и Майка, как правильно петь, играть, редактировать тексты и музыку. Я менял им имидж, ауру, кормил, поил, составлял программы — в общем, шла “отделка щенков под капитанов”».
Не всем из музыкантов «Аквариума» это нравилось, но известный кинодраматург возился с Гребенщиковым и Науменко буквально на износ. С раннего утра они приходили к нему в гостиницу и работали по 10–12 часов в сутки. Потом расслаблялись и пили импортное пиво, которого в свободной продаже не наблюдалось.
За несколько месяцев новоявленный «тренер личностного роста» попытался вывести самодеятельных рок-музыкантов на новый уровень. Надо сказать, что Борису с Майком такая забота об их артистической форме была в новинку и на первых порах однозначно льстила.
«Любезнейшая официантка привозила на тележке омлеты с вареньем, икру и коньяк, — делился воспоминаниями Осетинский. — Боря доставал гитару и, прихлебывая хороший армянский коньячок, начинал петь. «Голос, голос! — Большое дыхание, вибрато, глиссандо, подъязычная кость, мягкое небо, губы, атака, рубато, пикьяре, тембр, крещендо, фразировка, интонация, пауза, субито... менять, править, отделывать!» У Гребенщикова была уверенность в себе, он брыкался, но, преодолевая самолюбие, быстро схватывал тонкости и нюансы. «Гениально! Это работает! Целую твои ноги!» — восторженно кричал он в телефон, когда я, уезжая, контролировал результаты из Москвы. С Майком мне было труднее — и легче! Он был еще неопытен и вообще был не из рока. В нем не было хитрости, плебейской зависти, агрессивной обиды на весь мир, у него в душе была подлинная деликатность».
Вскоре Олег Евгеньевич по-человечески привязался к Майку, считал его тексты изысканными и эстетскими, а самого Науменко называл «русским Жаком Брелем». Он терпеливо учил его раскрывать творческий потенциал, даже в рамках врожденной камерности вокала. Порой они бились над звучанием одного куплета по несколько часов, но конечный результат того стоил.
Однажды Осетинский придумал безжалостное упражнение — заставил Майка множество раз исполнить фразу «как бы я хотел, чтобы ты была здесь», раскачиваясь в трансе и ни разу не повторившись с эмоциями. Все это скрупулезно записывалось на магнитофон и затем тщательно прослушивалось учителем вместе с учеником.
«Тогда у Майка было много профессиональных недостатков — зажатость, неуверенность, музыкальные и певческие проблемы, — признавался продюсер. — Я поставил задачу: тщательнейшая работа над расширением палитры эмоций и нюансов. Я утвердил его в тембре, в который он сам не очень верил. Я хотел еще больше обострить эту его знаменитую потом как бы гнусавость, масочно-височное вибрато. Внешний облик я предложил трагикомический, Пьеро и Арлекин сразу, корректно нагловатый питерский пацан — что Майку в жизни было совершенно не свойственно».
Надо заметить, что практически все приятели Науменко воспринимали это сотрудничество ревниво. На мой вопрос о роли Осетинского многие из них начинали вздыхать и строить конспирологические теории.
«Когда на нашем горизонте оказался Осетинский, случилась катастрофа, — считал Сева Гаккель. — Майк, так же как и Боб, мгновенно попал под его обаяние. Безусловно, это было каким-то наваждением. Он просто над ними издевался и совершенно парализовал их волю. В первую очередь, он искусил их достатком и пообещал, что выведет в московскую элиту».
В этом контексте меня поразил внешне спокойный Родион, всегда обладавший природным даром не помнить ничего из того, что ему помнить не интересно. В частности — об автостопах и прибалтийских поездках с Майком. И я уже готов был поверить в избирательную способность человеческой памяти, пока... не поинтересовался его мнением относительно Осетинского.
«Я видел этого человека на дне рождения Гребенщикова, — хмуро поведал Родион. — И мне он показался менее убедительным, чем, скажем, наш Игорь Лонский, который учился на физическом факультете, потом — на театральном, и тогда был, конечно, менее состоявшимся. А здесь — московский масштаб, много вина, какие-то отреставрированные иконы, каскадерство в новом фильме... Но Лонский по факту был более убедительным в своей подаче, и поэтому Осетинский не произвел на меня никакого впечатления».
День рождения Гребенщикова, проходивший в его квартире на Алтайской улице, послужил точкой отсчета для дальнейшего развития событий. Потому что уже на следующее утро Осетинский, Майк и музыканты «Аквариума» выехали в Москву, чтобы принять участие в серии творческих вечеров. План этого незаурядного творческого деятеля был красивым и дерзким одновременно.
Под видом встречи с поклонниками (и предполагаемых ответов на записки) Олег Евгеньевич замутил настоящий тур для «Аквариума» и Майка. Он героически протаскивал будущих героев рон-н-ролла на сцену — под видом молодых композиторов, которые якобы писали музыку для его кинофильмов. Со стороны картинка выглядела просто идиллической. Культовый сценарист сидел за журнальным столиком, иногда говорил что-то под музыку «Аквариума», иногда — пил чай из самовара или читал журнал. Все это время перед вышколенной «творческими вечерами» аудиторией по очереди выступали Майк и Гребенщиков, которым доблестно подыгрывали Гаккель, Дюша, Сева и Фагот.
«Мы вместе с Майком в интерьере Олега Евгеньевича отчаянно музицировали, — вспоминал Андрей «Дюша» Романов. — Концерты проходили весело и при полном аншлаге. Длились они бесконечно долго и, несмотря ни на что, доставляли удовольствие и нам, и публике. Игралось легко, зритель ликовал».
Надо отметить, что именно в этот период Осетинский придумал Майку название для аккомпанирующей группы — «Сладкая N и другие». Состав музыкантов мог мутировать в любую сторону, но название коллектива при этом оставалось неизменным. Как впоследствии заметил Гребенщиков, «в результате группа всегда была не очень сыгранна, но очень дружна».
Московский тур, который не был описан в прессе, стартовал в конце ноября 1980 года. Эти в меру рискованные мероприятия состоялись в кинотеатре «Орленок», зале «Красная Звезда», Театре на Юго-Западе, клубе филофонистов «Диапазон» и в малом зале МХАТа (т. н. «концерт для артистов»). Каким-то чудом в архиве у Галины Флорентьевны сохранился выцветший листок бумаги, на котором слева был обозначен репертуар Гребенщикова, а справа — композиции Науменко.
«В порядок исполнения Мишиных песен рукой Олега в последний момент были внесены изменения, — рассказывала впоследствии Галина Флорентьевна. — Заключает репертуарные списки следующая надпись: “Майк! Это первая главная программа твоей жизни. Повесь ее в туалете, плюнь на нее, начало, смерть, раздача началась. Твой крестный Осетинский, 30 ноября — 1 декабря 1980 года”».
На этих концертах Олег Евгеньевич внимательно наблюдал за выступлениями артистов из-за кулис. И вскоре заметил, что на «Сладкую N», «Пригородный блюз» и Blues de Moscou публика реагирует активнее,
