закатила страшный скандал своему зятю, и ему вместе с женой пришлось уехать из дома. Отец забрал меня в Попеляны. Потом я узнала, что он регулярно высылал по сорок рублей, а дядя так же регулярно отвечал, что в школе у меня дела идут прекрасно.
Моя история тронула Моста до глубины души. Он погладил меня по голове и поцеловал руки. «Armes Aschenprödelchen31, — повторял он, — твоё детство похоже на моё с этой тварью, мачехой». Мост окончательно уверился, что именно впечатления детства сделали из меня нового человека.
Я вернулась в Нью-Йорк, ещё сильнее поверив в правоту Дела, и гордилась тем, что завоевала доверие и любовь самого Иоганна Моста. Я хотела, чтобы мои друзья увидели его в том же свете, что и я. В сочных красках я описала им всё, что произошло за две недели, умолчав о случившемся на пароходе. Мне казалось, рассказать об этом — всё равно что вывернуть сердце Моста наизнанку. Я не стерпела бы ни малейшего замечания в его адрес. Саша, Федя и я переехали на 13-ую улицу. Елена Минкина переехала обратно к сестре, потому что их отец теперь жил в другом месте. Наша новая квартира стала оазисом для Моста — офис Freiheit его утомлял. Они с Сашей часто ударялись в словесные перепалки. Личных отношений не касались — только вопросов революционной последовательности, методов пропаганды, различий в настрое духа немецких и русских товарищей и т. п. Однако меня не покидала мысль, что за этими словами стоит нечто большее, как-то связанное со мной. Поэтому споры беспокоили меня, но обычно удавалось перевести их с частностей на обсуждение общих моментов, и всё заканчивалось мирно.
Той зимой 1890-го года радикальные круги всколыхнули сведения, которые доставил из Сибири журналист Джордж Кеннан. Его рассказы об ужасных условиях содержания русских политических заключённых и ссыльных дошли даже до американских газет. На Ист-Сайде мы уже давно узнавали из подпольных сообщений о новых и новых кошмарах. Год назад страшная история произошла в Якутске: политических ссыльных, которые протестовали против плохого обращения с их товарищами, выманили во внутренний двор тюрьмы, где их расстреляла охрана. Погибло много заключённых, в том числе и женщин, а прочих повесили за «подстрекательство к бунту». Нам был известен не один такой вопиющий случай, но американская пресса обычно замалчивала зверства царя.
Однако сейчас Кеннан привёз с собой подлинные данные и фотографии, которые нельзя было игнорировать. История встревожила многих патриотически настроенных мужчин и женщин — в том числе Джулию Уорд Хоу32, Уильяма Ллойда Гаррисона33, Эдмунда Нобла34, Люси Стоун Блэквелл35, Джеймса Рассела Лоуэлла36, Лаймана Эбботта37 и других. Они организовали первое Общество друзей русской свободы. Деятельность и агитация их ежемесячного журнала «Свободная Россия» принесли ошеломляющие результаты: так, им удалось поднять волну протеста против запланированного договора об экстрадиции с Россией и предотвратить выдачу известного революционера Гартмана38 в лапы приспешников царя.
Впервые услышав о бесправии якутских товарищей, мы с Сашей принялись обсуждать возможность возвращения в Россию. Чего нам можно добиться в Америке? Потребуются годы, чтобы овладеть языком в совершенстве, к тому же Саша не слишком-то хотел становиться оратором. А в России мы бы смогли включиться в подпольную работу — значит, нам следует вернуться туда. Месяцами мы вынашивали эту мысль, но в конце концов из-за недостатка средств пришлось с ней распрощаться. Но теперь, когда Джордж Кеннан изобличил ужасы России, идея снова всплыла сама собой, и мы решили обсудить её с Мостом. Он воспринял наш план с энтузиазмом. «Эмма быстро учится и станет тут влиятельной ораторшей, если досконально освоит язык, — сказал он. — Но ты, Саша, и вправду пригодишься сейчас в России». Мост пообещал выслать тайный запрос на финансирование некоторым доверенным товарищам, чтобы Саша мог запастись всем необходимым для поездки и дальнейшей работы. Впрочем, Саша вполне мог и сам написать такой запрос. Мост также посоветовал ему освоить издательское дело, чтобы наладить в России тиражирование анархической литературы.
Мне нравилось, что Моста так вдохновила наша идея. Я ценила его уверенность в Саше, но меня расстраивало, что Мост не хотел отпускать меня. Он однозначно не понимал, каково мне будет отпускать Сашу в Россию одного. Про себя я решила, что не допущу этого.
Мы договорились, что Саша поедет в Нью-Хейвен и там ознакомится со всеми аспектами издательской работы в печатной мастерской одного товарища. Я буду сопровождать Сашу и приглашу поехать с нами Минкиных и Федю. Можно будет снять дом и наконец-то воплотить в жизнь мою идею о создании швейного кооператива, а помимо этого — работать на благо Дела: организовывать лекции Моста и других ораторов, давать концерты и спектакли, собирать деньги для пропаганды. Наши друзья согласились, а Мост был очень рад, что скоро у него появится настоящее место для отдыха. Саша сразу же отправился в Нью-Хейвен. Мы с Федей распродали домашнюю утварь, которую не могли взять с собой, а остальное, включая мою швейную машинку, перевезли в Нью-Хейвен. На новом доме мы повесили вывеску «Гольдман и Минкина, портнихи». Впрочем, толпы клиентов не осаждали нас, и пришлось подумать о том, как можно ещё зарабатывать на первых порах. Я вернулась на корсетную фабрику, где работала после развода с Кершнером. Прошло всего три года, но мне казалось, что целая вечность: мой мир и я вместе с ним изменились бесповоротно.
Елена работала со мной на фабрике, а Анна осталась дома. Она была хорошей швеёй, но кроить не умела, и по вечерам я заготавливала ей работу на следующий день.
Меня очень изматывал новый график жизни: целый день приходилось крутить машину на фабрике, потом возвращаться домой, готовить ужин (в нашей маленькой коммуне никто больше готовить не умел) и кроить платья на завтра. Впрочем, какое-то время я чувствовала себя сносно — ведь у нас была великая цель. Мы занялись и общественной работой: проводили занятия, лекции, собрания и танцы. У нас едва ли было время подумать о себе — настолько наша жизнь была насыщенной и напряжённой. На несколько лекций приезжал Мост и оставался тогда погостить. Заехал Золотарёв, и мы устроили праздник в честь того дня, когда именно в Нью-Хейвене я слушала его лекцию. Наша коммуна стала центром притяжения передовых русских, еврейских и немецких товарищей. Все мероприятия мы проводили на иностранных языках, и потому не привлекали пристального внимания прессы и полиции.
Постепенно мы наработали хорошую клиентуру — это позволяло мне надеяться, что скоро я смогу уйти с фабрики. Саша быстро осваивал
