жесткие зажимы, чистый спирт и тот самый домашний ром. Много рома. И дренажную трубку, любую, хоть шланг от автомобильного насоса, живо! У нас впереди долгая и очень грязная ночь.
Золингеновская сталь хищно сверкнула под светом армейских ламп.
Эктор с грохотом опустил на мраморный пол эмалированное ведро, от которого поднимался густой пар. В его руках позвякивали бутылки с дешевым ромом и моток прозрачного резинового шланга — судя по характерному запаху, срезанного прямо с автомобильного карбюратора.
Альфонсо не обратил внимания на технические ароматы. Он щедро плеснул чистый спирт на ладони, тщательно растирая его по хирургическим перчаткам, и шагнул вплотную к бильярдному столу.
Дыхание Сесара превратилось в прерывистый, свистящий клекот. Правая половина его широкой груди неестественно раздулась и замерла, в то время как левая судорожно пыталась втянуть воздух. Вены на бычьей шее вздулись толстыми багровыми жгутами, а кожа приобрела пугающий синюшный оттенок.
— Напряженный пневмоторакс, — абсолютно ровно, без капли эмоций констатировал хирург. Его длинные пальцы быстро и жестко прошлись по ребрам пациента, нащупывая нужный межреберный промежуток. — Воздух скапливается в плевральной полости под давлением. Еще минута, и он раздавит сердце. Эктор, плесни рома в пустую бутылку на два пальца.
В руке Альфонсо хищно блеснул безупречный золингеновский скальпель. Короткое, безжалостное и математически выверенное движение по среднеподмышечной линии. Сесар дернулся, глухо зарычав сквозь спасительное забытье.
Хирург отбросил лезвие и, не теряя ни секунды, ввел указательный палец прямо в разрез, тупым способом прорывая плевру. По огромному залу виллы разнесся резкий, влажный звук выходящего под огромным давлением воздуха вперемешку с темной кровью. Давление в грудной клетке резко упало.
— Шланг! — скомандовал Альфонсо. Вставив один конец резиновой трубки глубоко в грудную полость авторитета, он бросил второй Эктору. — Опусти в бутылку с ромом. Срез трубки должен быть под жидкостью. Это простейший клапан. Воздух будет выходить из легкого, но ром не даст ему вернуться обратно. Держи крепко и не смей опрокидывать, иначе убьешь его.
Кубинец вцепился в горлышко стеклянной тары так, словно это была святая реликвия. В желтоватой жидкости немедленно забурлили кровавые пузыри — импровизированный подводный дренаж заработал безупречно. Хрипы Сесара стали ровнее и глубже, синюшность на его лице начала медленно отступать, уступая место мертвенной бледности кровопотери.
Но главная проблема оставалась нерешенной. Развороченная картечью грудина продолжала сочиться кровью, заливая брезент.
Альфонсо склонился над раной. Никакой суеты или лишних движений. Его руки мелькали под ослепительным светом армейских прожекторов с пугающей, машинной точностью. Он методично расширял раневые каналы, извлекая деформированные свинцовые шарики и сбрасывая их со звоном в металлическую миску.
— Зажим, — хирург вслепую протянул руку.
Исай, ни слова не говоря, вложил в нее матовый стальной инструмент. В этот момент всемогущий теневой делец Кубы превратился в идеального, беспрекословного ассистента, понимающего сына с полужеста.
Металл коротко лязгнул, пережимая порванную межреберную артерию. Затем еще раз. И еще. Кровотечение из магистральных сосудов было остановлено. Альфонсо взял иглодержатель с тончайшей шелковой нитью. Он сшивал разорванные мышцы и фасции так, как большинство советских светил не смогли бы сделать в идеальных условиях образцовой клиники.
Пот заливал глаза, тонкая сорочка промокла насквозь от удушающей тропической жары и колоссального напряжения, но пальцы не дрогнули ни разу. Спустя полтора часа ювелирной работы последняя дробина глухо стукнулась о дно эмалированной миски, а края страшной раны были аккуратно стянуты ровными, плотными швами.
Альфонсо медленно выпрямился, тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы и стянул с рук окровавленные перчатки, бросив их на стол.
— Жить будет, — его баритон звучал глухо от усталости, но в нем звенела сталь абсолютного триумфа. — Дренаж не вынимать двое суток. Следить за тем, чтобы бутылка всегда стояла ниже уровня груди. Завтра начать колоть антибиотики лошадиными дозами, иначе тропическая инфекция сожрет его быстрее, чем пули конкурентов.
Исай медленно кивнул, глядя на ровно вздымающуюся грудь спасенного контрабандиста. В его глазах читалось глубокое, мрачное удовлетворение человека, чья ставка только что с блеском сыграла.
Ночная прохлада открытой террасы казалась настоящим благословением после душного, пропитанного кровью и спиртом пекла импровизированной операционной.
Альфонсо стоял у массивной каменной раковины, пустив ледяную воду на полную мощность. Густая, розовая пена стекала с его длинных пальцев, исчезая в сливе вместе с запахом чужой смерти. Он плеснул водой в лицо, смывая липкий пот, и набросил на плечи чистую рубашку, которую заботливо оставил на плетеном стуле Эктор.
Пальцы хирурга привычно выудили из резной деревянной коробки на столе толстую гаванскую сигару. Щелчок зажигалки — и терпкий, тяжелый дым смешался с соленым ароматом океанского бриза и цветущего жасмина.
Позади тихо скрипнула половица. Исай вышел из полумрака зала, держа в руках два тяжелых хрустальных стакана с темным ромом. Его белый костюм оставался все таким же безупречным.
— За Сесара можешь не волноваться, — голос отца звучал ровно и деловито. — Мои люди глаз с него не спустят. Утром перевезем его в надежное место.
Альфонсо принял стакан, но пить не стал. Его фиалковые глаза, холодные и проницательные, впились в лицо отца.
— Не держи меня за идиота, Исай, — баритон хирурга лязгнул золингеновской сталью. — Ты не стал бы поднимать правительственный борт и выдергивать меня из Москвы ради портового бандита. Сесар — это просто пыль на ботинках. Разминка перед настоящим делом.
Исай усмехнулся. В этой короткой усмешке скользнула искренняя, хищная гордость за сына. Он сделал глоток и облокотился на каменный парапет, глядя на темные, накатывающие на берег волны.
— Ты прав, Ал. Сесар — это просто побочный заработок. Способ держать местных цепных псов на коротком поводке и обеспечить нам лояльность в доках, — отец затянулся сигарой, и красный огонек зловеще осветил его резкие черты. — Настоящая причина, по которой ты здесь, находится в строго охраняемой резиденции на другом конце острова.
Альфонсо молча выдохнул сизый дым, ожидая продолжения. Исай умел держать паузу.
— Дочь одного из ключевых министров, — наконец произнес дипломат, и его тон стал предельно жестким. — Девочке через неделю должен исполниться двадцать один год. Но она до него не доживет. У нее сложнейшая патология, что-то с сердечными клапанами и аортой, местные светила даже точный диагноз поставить боятся. Она угасает с каждым днем, буквально задыхается в собственной постели.
Альфонсо прищурился. В нем мгновенно отключился циничный наемник, уступив место гениальному ученому, почуявшему сложнейшую медицинскую задачу.
— Почему не отправили на континент? В Европу?
— Политика, Ал. Остров в изоляции, министр под плотным
