сознательно бросалась в ситуации, сопряжённые с максимальным риском для жизни. Я прыгала с парашютом в грозу, седлала лавины на сноуборде и считала бури лучшим временем для серфинга. Я занималась альпинизмом без страховки, сэндбордингом во время песчаных бурь, рафтингом, когда таяли горные реки, и кайтингом во время торнадо. Что угодно, лишь бы услышать его.
Срабатывало — я слышала. Да, за то, чтобы убедиться, что он всё ещё есть, что он всё ещё зовёт меня, я нередко расплачивалась переломанными костями, гематомами и сотрясениями мозга. Это не имело значения — боли я почти не чувствовала, а раны затягивались в кратчайшие сроки.
Я слушала, я разбирала его голос, учила русский язык и при первой же возможности летела туда, откуда приходил последний зов.
Найти его. Ничего больше меня не волновало.
Не волновало, что врачи разводили руками и с виноватым видом сообщали: «Мы не знаем причину. С вами все в полном порядке... Э-э... не считая того, что вы не стареете. Сколько вам? Сорок? А организм двадцатилетний. И ваши регенерирующие способности просто феноменальны... Но это же хорошо?..»
Не волновало, что пять лет назад мать умерла от рака и год спустя скончался от инфаркта отец.
Не волновало, что Лиам, не выдержав моих, как он выражался, «безумств», давно ушел от меня: его присутствие всё равно не вызывало во мне никаких желаний и не спасало от одиночества — одиночества существа, разительно отличающегося от всех остальных.
Главной и единственной целью было отыскать Костю. Мне казалось, что, найдя его, я найду себя. Ту самую, которую я потеряла на долгом пути моей странной жизни.
Жизни ли?
Я не гадала, как он выглядит, как говорит и как двигается, о чем думает и как смеётся, что скажет в момент нашей встречи и что будет потом. Все те вещи, которые когда-то казались мне такими важными при выборе мужчины, перестали иметь значение. Они имеют значение только тогда, когда женщина не знает наверняка, что этот мужчина — тот самый. Единственный.
А я знала.
Только после долгих лет упорных поисков я его так и не нашла...
И в какой-то момент поняла, что в опустевшей палитре моих эмоций, оказывается, ещё остались краски отчаяния. Слишком людны города. Слишком бескрайни земли. Мне не найти его.
Я была почти готова сдаться. От этого меня оберегло очередное несчастье. Страшная трагедия, унесшая жизни полутора сотен людей, подарила мне ещё один шанс. Полтора месяца назад, горя заживо в поезде-фуникулере австрийского горнолыжного курорта Капрун, я расслышала те слова, которые положили мне на язык твёрдый леденец «hope», тягучую карамель «надежда»:
— Санкт-Петербург. Пулково... Пулково...
7. 2000. Костя
Я искал её десять лет. Десять. Три тысячи шестьсот пятьдесят два дня с тех пор, как узнал её имя. И каждый из этих дней я просыпался и говорил себе: «Сегодня я её найду». И каждый раз проваливался в сон, изо всех сил заставляя себя верить, что найду завтра.
Я искал её по всему миру. Напарываясь на ножи и финки, задыхаясь под водой от удушья, срываясь на ходу с поездов и на скаку с лошадей, я лихорадочно ловил даже не слова, а едва уловимые обрывки слов на чужом языке. Я зубрил этот язык, вгрызаясь в разговорники и словари, «через не могу» заучивая наизусть инфинитивы, герундии и неправильные глаголы. В отчаянии я цеплялся за любой намёк, за самые авантюрные догадки. Я слышал «Кигали» и уже на следующий день прорывался из Бурунди в Руанду. «Кандагар» — и я летел из Еревана в Ташкент, чтобы метнуться ночью через афганскую границу. Я объездил Африку, исколесил Ближний Восток, облазил Среднюю Азию и Закавказье. Я рвался туда, где стреляли, резали и бомбили города. Я не нашёл её, не сумел.
Мораль, условности, правила поведения перестали существовать для меня. Я обчистил ювелирный в Иерусалиме, ограбил обменный пункт в Йоханнесбурге, взял на прицел и заставил расстаться с товаром наркодилера в Джакарте...
В конце 1999-го я вернулся в Россию. Я был на грани помешательства и на пороге отчаяния. Неимоверным усилием воли я заставил себя прервать сумасшедший бег, прекратить безостановочный амок. Я осознал, что один из нас должен оставаться на месте, что, гоняясь друг за другом по миру, мы обречены на неуспех и, возможно, на гибель.
Теперь каждый день я проводил в Пулковском аэропорту. Персонал хихикал у меня за спиной, служащие издевательски показывали пальцами на идиота, .ставшего местной достопримечательностью. Из утра в утро являющегося в зал прибытия с плакатом «JANEKOSTYA» и бубнящего себе под нос «Санкт-Петербург. Пулково. Санкт-Петербург. Пулково», и так без конца.
Несколько раз необузданная жажда сорваться с места одолевала меня, я был не в силах с ней бороться и бросался то в Вильнюс, то в Нахичевань, то в Грозный... Но каждый раз, возвращаясь, на следующее утро уже стоял на посту в пулковском зале прибытия.
Там, в аэропорту, и наткнулся на меня Валька Дерябин, возвращавшийся в город с симпозиума в Вене. Я не видел его больше двадцати лет и не сразу узнал. Безбожно раздобревший, облысевший и отпустивший лопатообразную бороду, Валька протиснулся ко мне в толпе и спросил, не сын ли я Константина Махова. Немудрено, что он принял меня за сына, а не за меня самого, — несмотря на всё случившееся со мной, я практически не постарел и выглядел почти точно так же, как в далёком 1976-м, когда мне было всего двадцать пять.
Он, Валька, и рассказал мне то, что я знаю о себе теперь. Сомнений практически не осталось: то, над чем я ломал голову и чему ужасался все эти годы, оказалось объяснено. Две недели меня, словно подопытную крысу, изучали и тестировали в лабораториях Санкт-Петербургского госуниверситета. Затем профессор этого университета, доктор физических наук и член-корреспондент Валентин Дерябин пригласил меня к себе в кабинет и запер дверь на ключ.
Через два часа я знал о себе всё. То, что я узнал, было ужасно, чудовищно. Я сидел перед ним ошеломлённый, оглушённый, едва не убитый, я не мог заставить себя поверить его словам.
— Спрашивай, — устало сказал Валька. — Давай. Любые вопросы.
Я начал спрашивать. Сначала горячечно, издевательски, потом всё тише и обречённей.
— Люди обмениваются информацией с помощью волн, — монотонным преподавательским голосом терпеливо растолковывал Валька. — Волны отличаются друг от друга длиной. И все они, от УКВ до сверхдлинных, лежат в электромагнитным диапазоне. Так вот, ты
