не в состоянии сделать автомобиль Генералиссимуса. Он снова сел рядом с Антонио Имбертом.
— Кто приезжал? — спросил с заднего сиденья Амадито.
— О таких вещах не спрашивают, — процедил еле, слышно Тони Имберт, не оборачиваясь на лейтенанта Гарсиа Герреро.
— Теперь это уже не секрет, — сказал Антонио де-ла-Маса. — Приезжал Мигель Анхель Базе. Ты прав, Амадито. Что бы то ни было, он поедет сегодня в Сан-Кристобаль. Опаздывает, но планов наших не сорвет.
— Мигель Анхель Баэс-Диас? — присвистнул Сальвадор Эстрельа Садкала. — И он тоже в этом деле? Ну, дальше некуда. Вот уж кто трухилист до мозга костей. Он ведь был вице-президентом Доминиканской партии? Он среди тех, кто каждый день прогуливается с Козлом по Малекону, лижет ему зад, а по воскресеньям ездит с ним на ипподром.
— И сегодня прогуливался с ним, — подтвердил де-ла-Маса. — Потому-то и знает, что он приедет.
Наступило долгое молчание.
— Я знаю, что мы должны быть практиками и что такие люди нам нужны, — вздохнул Турок. — Но, сказать по правде, мне противно, что сегодня у нас в союзниках такие, как Мигель Анхель.
— Ну вот и высунул голову богомольный пуританин, ангелочек с чистыми ручками, — попытался пошутить Имберт. — Теперь понимаешь, Амадито, что лучше не спрашивать, лучше не знать, кто в этом деле.
— Ты, Сальвадор, так говоришь, как будто все мы и свое время не были трухилистами, — проворчал Антонио де-ла-Маса. — Разве Тони не был губернатором Пуэрто-Пласы? А Амадито разве не адъютант? А я с двадцати пяти лет разве не управляющий на лесопильне Козла в Рестаурасьоне? И строительная компания, в которой ты работаешь, разве не принадлежит Трухильо?
— Беру свои слова обратно, — Сальвадор похлопал де-ла-Масу по плечу. — Что за язык у меня, иногда такие глупости срываются. Ты прав. Любой мог бы сказать о нас то же самое, что я только что сказал о Мигеле Анхеле. В общем, я ничего не сказал, а вы ничего не слышали.
Но он сказал, потому что, несмотря на внушавший всем расположение серьезный и рассудительный вид, Сальвадор Эстрельа Садкала из неудержимого чувства справедливости мог сказать самые жестокие и нелицеприятные вещи. И однажды во время спора сказал такое другу всей своей жизни, за что Антонио де-ла-Маса мог бы и всадить в него пулю. «Я бы не продал брата за четыре сребреника». Эти слова, из-за которых они потом более полугода не разговаривали и не виделись, время от времени кошмаром возвращались к ним. В эти минуты помогал только ром, очень много рому. Но с опьянением накатывала слепая ярость, желание отыграться на ком-нибудь, и плохо приходилось тому, кто попадался им под горячую руку.
В свои сорок семь лет, которые исполнились ему на днях, он был старым в группе из семерых мужчин, поджидавших Трухильо на шоссе в Сан-Кристобаль. Кроме четверых, карауливших в «Шевроле», впереди, в двух километрах от них, в машине, которую им дал Эстрельа Садкала, сидели Педро Ливио Седеньо и Уаскар Техеда Пиментель, и еще через километр — один, в своей собственной машине, Роберто Пасториса Нерет. Таким образом, они должны были перекрыть ему путь, изрешетить пулями со всех сторон, не дать уйти. Наверное, Педро Ливио Седеньо и Уаскар нервничали не меньше этих четверых. А Роберто, которому не с кем было поговорить, и которого некому было подбодрить — и того больше. Приедет ли? Приедет. И положит конец долгому мученичеству, каким стала жизнь Антонио после смерти Тавито.
Круглая, как монета, луна сияла на небе в окружении звезд и серебрила верхушки кокосовых пальм, покачивавшихся под ветром. Красивая страна, что ни говори, подумал Антонио. И будет еще лучше после того, как умрет этот мерзавец, который тридцать один год насиловал и отравлял страну, и она настрадалась от него горше, чем за целый век, когда Республика была оккупирована гаитянцами, и тяжелее, чем от нашествия испанцев и американцев янки, от гражданских войн и междоусобных распрей; он причинил ей больше зла, чем все землетрясения и циклоны, которые нападали на доминиканцев с неба, с моря и из земных глубин. Но главное, чего он не мог простить Козлу, растлившему и оподличавшему страну, это что он растлил и оподличал и его, Антонио де-ла-Масу.
Пытаясь скрыть от товарищей нахлынувшую тоску, он закурил новую сигарету. Он курил, не вынимая сигары изо рта, выпуская дым через рот и через нос, и, не переставая поглаживать ствол автомата, думал об особо мощных, укрепленных сталью патронах, изготовленных специально для сегодняшней ночи его другом, испанцем Балсье, с которым он познакомился через другого заговорщика, Мануэля Овина, специалиста по оружию и замечательного стрелка. Почти такого же замечательного, как и сам Антонио де-ла-Маса, который с раннего детства в родовом поместье Мока вызывал восхищение своей меткостью у родителей, братьев, родственников и друзей. И именно по этой причине сейчас он занимал лучшее место — рядом с Имбертом, — чтобы выстрелить первым. В их группе, где все всегда обсуждали долго, по этому поводу пришли к соглашению сразу: оружие, которым ЦРУ снабдило заговорщиков, следует отдать Антонио де-ла-Масе и лейтенанту Амадо Гарсии Герреро, лучшим стрелкам, и они должны сидеть в машине справа, чтобы поразить цель с первого выстрела.
В его краях, в Моке, его родовых владениях, законно гордились тем, что с самого начала — с 1930 года — в роду де-ла-Маса все были антитрухилистами. Иначе и быть не могло. В Моке все — от самого высокопоставленного и до последнего, жалкого пеона, — все до одного были орасистами, потому что президент Орасио Васкес родом был из Моки и приходился братом матери Антонио. И с первого дня все де-ла-Маса с подозрением и недобрым чувством следили за интригами, которые в 1930 году плел тогдашний бригадный генерал национальной полиции, созданной североамериканскими оккупантами, которая позднее превратится в доминиканскую армию, Рафаэль Леонидас Трухильо с целью сбросить дона Орасио Наскеса и в результате ловко состряпанных выборов, первых в последующей череде обманных голосований, сделаться президентом Республики. Когда это случилось, все де-ла-Маса поступили так, как традиционно поступали родовитые семейства и местные верховные руководители, когда им не нравилось правительство: ушли в горы вместе со своими людьми, которых вооружали и содержали из своего кармана.
Почти три года — с семнадцати до двадцати лет с небольшими перерывами атлетически развитый, неутомимый наездник, страстный охотник, отчаянный весельчак и любитель жизни Антонио де-ла-Маса вместе с отцом, дядьями и братьями стрелял, сражался с вооруженными силами Трухильо, впрочем, без особого для тех ущерба. Мало-помалу тем удалось рассеять боевые отряды, в некоторых случаях нанеся им поражение в бою,
