– По-моему, очень симпатично, – резюмировала я. Водрузила картину на стол, отступила на несколько шагов и прищурилась. – Мне нравится.
– О, гляньте-ка, как вы испачкались, – заметила Раиса и протянула мне упаковку анальгина.
На светлой ткани шорт расползалась темная клякса.
– Видать, оттуда, – отчего-то шепотом пробормотала домработница и добавила, заметив мой сердитый взгляд: – В смысле, с чердака. Снимайте, я живо простирну.
– Да ладно, – я сунула таблетку в рот, запила чаем и снова посмотрела на пейзаж, – а что здесь нарисовано?
– Понятия не имею, – проворчала Раиса. – Кавалер у Иды был итальянский, давно, после войны еще.
Он эту мазню и подарил. Идочка прям тряслась над ней. Над кроватью повесила, сама пыль с нее стирала сухой тряпочкой, меня не подпускала.
– Итальянец, говорите? Обожаю любовные истории, – прикинулась я сентиментальной барышней. – Расскажите мне про этого итальянца.
– Да я мало что знаю. Идочка, царство небесное, скрытная была.
– Неужели ничего не рассказывала? – разочарованно протянула я.
– Ну… если честно… Однажды я случайно услышала ее разговор с Верой Монаховой. С той-то они дружили. – Раиса неодобрительно покачала головой. – Ну вот, значит. Я, как водится, на кухне возилась, а они в гостиной шептались. Тут слышимость, сами видите, какая. Так что, не подумайте, я не специально подслушивала. Боже упаси!
– Да что вы, у меня и в мыслях такого не было. Из сбивчивого Раисиного рассказа, состоявшего из обрывочных фраз, я выяснила, что Врублевская познакомилась со своим итальянцем в Риме после войны. Было это то ли в сорок седьмом, то ли в сорок восьмом году.
– «Это была любовь всей моей жизни» – вот так Идочка сказала, – закончила Раиса свое повествование и горько вздохнула.
Когда Раиса ушла, я снова посмотрела на пейзаж. Косые лучи уходящего солнца били в распахнутое окно, упирались в картину и янтарными каплями стекали по шероховатой поверхности холста. На миг мне почудилось, будто я переместилась в пространстве и во времени и очутилась у подножия живописного холма. И будто стоило мне сделать несколько шагов, я оказалась бы на нижней террасе, окруженная прохладной завесой воды, бьющей из фонтанов. Я даже ощутила кожей легкое дуновение, теплое и влажное. Или то было чье-то дыхание?
Рим, октябрь 1947 года.
Вилла оказалась настоящим дворцом.
Сверкающий лимузин быстро довез их до места. Шофер в ливрее остановил машину, распахнул перед гостями дверцы и подобострастно улыбнулся.
– Ессо! – торжественно провозгласил он.
– Приехали, – перевел Дюк. – Добро пожаловать на виллу di Colombo.
Массивные чугунные ворота, увитые ветвями с позолоченными плодами, распахнулись, и они очутились в фантастическом парке.
– У каждой знатной римской семьи есть свой геральдический символ, – рассказывал Дюк, не сводя с Кары глаз. – В нашей семье этот символ – Colombo, то есть голубь.
Дюк зашагал вперед, и гости, подавленные царившим вокруг великолепием, молча побрели следом.
Парк уступами стремился вверх, к холму, где на фоне синего итальянского неба раскинулся белоснежный дворец.
«Может быть, это каррарский мрамор», – подумала Кара. Она знала, что именно из такого мрамора создавали свои шедевры Бернини, Микеланджело и Канова. Но спросить не решилась.
Они миновали несколько утопающих в зелени террас с фонтанами, разнообразными по форме и размеру. Одни представляли собой традиционные каменные вазы с бьющими из них струями воды. Другие же больше походили на произведения архитектурного искусства – триумфальные арки с колоннами и античными скульптурами.
У Кары закружилась голова от увиденного.
– Теперь это все твое, – шепнул ей Дюк, улучив момент.
Вера со Стертым разинув рты застыли у «Фонтана Голубки» – сплошного каскада воды, увенчанного бронзовым изображением птицы.
– Впечатляет, – прищурился Стертый, приподнял шляпу и промокнул носовым платком выступивший пот.
Вера с деланым равнодушием отвернулась.
Кара же с трудом скрывала переполнявшие ее чувства. Щеки пылали, сердце колотилось, как сумасшедшее. Она боялась поднять глаза. Боялась, что Стертый или Вера прочтут по ним, что на самом деле творилось в ее душе.
Дюк шел рядом и периодически дотрагивался рукой до ее влажной ладони. Каждое его прикосновение вызывало в ней приступы сладостной, почти болезненной муки.
«Господи, неужели это случилось со мной?» – думала Кара.
Поразительно. Последние несколько дней буквально перевернули ее душу, заставили сместить акценты, сменить приоритеты.
Если бы две недели назад кто-нибудь сказал Каре о том, что будет с ней происходить, она рассмеялась бы ему в лицо. Кара искренне считала, что любовь и искусство несовместимы. В жизни должна присутствовать только одна Страсть. Она выбрала балет и с легкостью отказалась от любви. Столько влиятельных высокопоставленных мужчин добивались Кариного расположения. Но она всех и всегда отвергала. И замуж за Базиля согласилась выйти только для того, чтобы ее оставили в покое назойливые поклонники. И вот теперь все ее тщательно продуманные постулаты оказались набором пустых фраз…
Стертого вдруг заинтересовало, каким образом в фонтаны подается вода, и Дюк принялся ему объяснять.
Вера подошла к Каре и взяла ее под руку. По вымощенной мраморной плиткой тропинке они медленно двинулись вверх, к следующей террасе. Растущие вдоль дороги кусты рододендрона источали дивный аромат.
– Слава Богу, сегодня уезжаем, – мечтательно произнесла Вера. – Сил нет никаких, как я соскучилась по дому, по Ежику…
Ежик, двухлетний Верин сын, оставался с отцом в Москве. У Кары к горлу подступил комок, грудь сдавила щемящая тоска. Как же она будет без них? Без Веры? Без Базиля? Без милого Ежика?
– Разве так бывает, что счастье атакует? – тихо спросила Кара. – И нужно от него защищаться?
– Брось! – отрезала Вера. – Через десять минут после того, как поезд отойдет от перрона, ты забудешь о нем. Или ты…
Вера резко остановилась, схватила Кару за плечи и развернула к себе лицом.
– Отвечай! – прошептала она, глядя Каре в глаза. – Ты решила остаться?
Кара молча отвела взгляд.
– Дура! – с чувством воскликнула Вера и тут же осеклась – Стертый стоял рядом. Кто знает, слышал ли он их разговор? По его лицу понять было невозможно.
– Удивительное дело, – криво ухмыльнулся Стертый. – Товарищ, который вот это построил, не поленился прорубить в скале тоннель, чтобы вода прямо с гор в его фонтаны лилась.
Внезапно небо затянуло тучами, и стал накрапывать дождик. Не хлесткий и колючий, как на Кариной родине, а ласковый и нежный. Даже какой-то застенчивый. Все посторонние звуки разом исчезли, осталось лишь журчание фонтанов да легкий шелест дождя.
– Пойдемте скорее в дом! – крикнул Дюк, прорвавшись сквозь шум воды.
По поросшей мхом тенистой лестнице они взбежали ко дворцу и оказались на крытой просторной лоджии, откуда открывался великолепный вид на парк. Это была своего рода смотровая площадка.
– Каждый знатный горожанин мечтал построить виллу на вершине холма, – поведал Дюк, опираясь на широкие перила балкона, декорированные каменными чашами с «шарами» самшита. – Считалось, что таким образом Рим оказывался у их ног.
Каменный свод лоджии поддерживали величественные колонны. В глубине светился арочный проем, ведущий во внутренний двор. В нишах по обеим сторонам арки притулились копии античных скульптур. А может быть, и не копии вовсе…
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Солнце раздвинуло облака и вместе с последними каплями упало на землю. И тут же влажный воздух завибрировал от птичьих голосов.
«Это сон, такой красоты не бывает», – подумала Кара и испугалась собственных мыслей.
Внутренний двор с трех сторон был окружен галереями, а четвертая сторона упиралась в небольшую часовню и странное приземистое сооружение.
– Это фамильный склеп, – пояснил Дюк.
