Читаем без скачивания Хроника его развода (сборник) - Сергей Петров

– Нужно дать денег! – убеждён мой друг.

Кому и сколько? У меня нет денег. И желания нет, вот какая штука.

10

С одной стороны, мне стыдно от этой мысли. Всё элементарно, понятно всё. Работа в Конторе – это стабильный заработок, и заработок немалый. Плюс возможность надавить на кого-то, привести в трепет, обрасти новыми связями. У меня же сын, сын скоро вырастет, а мы живём в таком интересном государстве…

А с другой стороны, я понимаю, что устал. Я понимаю, что устал от Системы, что просто ненавижу её. Двадцать с лишним лет нахожусь в ней, начиная с поступления в школу милиции. С детства, можно сказать, с семнадцати годков. Более чем двадцаточку отмотал. Иногда кажется, что лучше бы я отсидел за убийство, уже бы был на свободе.

…Темнота давно за окном, окно приоткрыто, хлещет дождь, брызги лупят по подоконнику.

Веки мои смыкаются, допито вино, ещё чуть-чуть, и я засну. Один. Свободный и проигравший.

11

Они не пускают меня за ограду. Когда-то я проходил на территорию свободно, приложив к турникету электронную карточку, и, случалось, честь мне отдавали постовые менты. Теперь, чтобы пройти туда, я должен оформить простой пропуск. Как обычный гражданин. Мать их! Они и его-то оформляют с неохотой, солдаты отдела проверок. Как же это? Ведь совсем недавно я был одним из вас, ведь бывших конторских не бывает, эй, я такой же, как вы, свой!

Но они не пускают меня. Будто меня и не было. Предпочитают общаться по телефону.

– Мы отправили заключение в отдел кадров, – сообщает мне неудавшийся актёр Крылов.

– И что же вы там написали?

– Написали, что не рекомендуем. Я не хотел этого писать. Но из Екатеринбурга прислали такую характеристику, понимаете… Очень плохую характеристику…

Мне хочется крикнуть, что они мудаки. Что этой писанине нельзя верить, это фактически ничем не подтверждено. Что я всё десять раз объяснил. Что они, эти убогие провинциалы, просто завидуют, они… Но нет смысла ничего объяснять и доказывать. Дело сделано. Особисты написали «не рекомендуем». Особисты сделали показатель, нарушение антикоррупционного законодательства выявлено. Все мои проклятия горошинами отлетят от стен глыбы, стоящей в центре Москвы.

Они никогда не пустят меня за ограду.

12

Брат Павлик говорит, чтобы я не терзал себя. Сколько можно заниматься тем, что тебе не нравится? Он прав. Я прекрасно понимаю, что он прав. Но чем мне нравится заниматься? Писать прозу? Кому нужна эта проза? Стать великим русским писателем – моя сумасшедшая идея. Иногда мне кажется, что я способен бросить всё, затвориться и жить на конторскую пенсию. Но я понимаю, что великому русскому писателю не место в современных русских реалиях. Тёплые места забиты, гонорары розданы, гранты расписаны. Ты получишь за свою книжку тысяч тридцать, а может, и того меньше.

Я не наивный мальчик, я не Егор, которому говорит мама: ты весь в отца, такой же мечтатель. Я понимаю, что на писательские гонорары не проживёшь, что нужно что-то ещё. Радио? Я рассылаю резюме, я звоню кому-то и всюду получаю отказ либо попадаю в трясину, корректно именуемую паузой.

И вновь перед лицом твоим возникает эта развёрнутая конторская корочка, будто ангел смирения машет своими крылами.

– Угомонись! Что ты можешь? Ты даже когда на улицу без меня выходишь, чувствуешь себя опустошённым!

Это действительно сложно. Когда у тебя в кармане ксива, а за спиной могущественная организация, ты уверенно заходишь в открытые двери, пинком открываешь закрытые. Когда же её нет, ты ощущаешь себя кастратом на бурной оргии. Они сидят там, в большой глыбе, что в центре Москвы, а ты торчишь на своей кухне в Подмосковье. Торчишь, куришь сигаретку у окна, наблюдая высокие деревья, жёлтую россыпь листьев на земле и редких прохожих, чаще это женщины с колясками.

Ты потерял свою ксиву, потерял пропуск в мир. Ты опустился ниже плинтуса, ты ни на что больше не способен…

13

…И всё-таки попробуй. Попробуй начать сначала, ковбой. Докажи им, мать их фашистскую, что взмах твоих крыльев шире. Бес неповиновения слабым прокуренным голосом говорит мне это.

Бес и ангел. Поменять бы вас местами.

14

– Ты меня предал, Андрей. Ты – несерьёзный человек и безответственный. Люди, если любят друг друга, они терпят, они борются за свою любовь.

Лера предсказуема.

Подобные эсэмэски я получаю уже три дня подряд. Я и не знаю, что ответить на них.

– Предал? Если я кого и предал в своё время, так это Егора. Предав Ирину, предал своего сына. Если бы я предал тебя, то мучили меня бы угрызения совести. А они меня почему-то не мучают.

– Потому что ты подлый и инфантильный!

Вот. Опять. Мне хочется подарить Лере словарь синонимов.

Удивительное дело – эта женская логика. Она такая прямолинейная, но всё же удивительная.

Чем прямолинейнее, тем мне непонятнее.

– Нельзя построить счастье новое на горе других, неужели это непонятно?

Видимо, нет. Непонятно. Обидно, видимо.

15

Дождь безумствует вторые сутки, и ветви деревьев бьют в кухонное окно. Ему, дождю, помогает ветер. И гроза. Небо будто кричит на меня, склоняя к полному и безоговорочному раскаянию.

Я просыпаюсь в холодном поту. Один в мрачной квартире. Только что, во сне, мне вспомнился фильм о «Битлз». Первый художественный фильм о ливерпульской четвёрке, который я увидел. Я не помню ни названия, ни актёров. Помню, что он был не столько о «Битлз», сколько о Стю Сатклиффе, друге Леннона. Стю был басистом, и его не жаловал Маккартни, справедливо не жаловал, ведь басист из Стю был никудышный.

Они сидели с Джоном на крыше и курили.

– Я не знаю, куда мне идти, – сокрушался Сатклифф.

– Иди туда, куда ведёт тебя твой член, – советовал Леннон.

«Так и ты, – шумит небо. – Так и ты пошёл туда, куда позвал тебя твой член».

16

Тихий центр Москвы. Пятиэтажное здание НИЦ МВД России. НИЦ – это научно-информационный центр. Когда-то я здесь работал.

Шесть лет назад, ещё до Конторы, я работал здесь научным сотрудником. На пятом этаже. Летом в распахнутые окна врывались звуки музыкальных инструментов и голоса. Это музицировали и пели студенты – напротив, через дорогу, расположено музыкальное училище.

Говорят, что в годы застоя, перестройки и даже ельцинщины Центр нёс важную функцию, проводил фундаментальные исследования, делал криминологические прогнозы по ситуации с преступностью как в целом по стране, так и в отдельно взятом регионе.

Чем занимается Центр сейчас, непонятно. По требованию МВД полиции субъектов присылают сюда заявки. Напишите нам методические рекомендации по раскрытию краж из машин, или как нам наркосбытчиков выявлять, объясните, пожалуйста! А то мы не знаем.

Лукавят. Вынужденно лукавят. На самом деле всё они знают прекрасно. По крайней мере, догадываются. Но МВД сказало «надо», и парни ответили «есть». Тонны бумаги переводятся, рассылаются анкеты, готовятся методички, направляются на места и оседают, скорее всего, в архивах. Может, и пишется что-то мудрое, не знаю. Лично я ничего мудрого здесь не писал.

Прохожу по скрипящему паркету. Я иду устраиваться на работу. И от этого мне противно.

– Мы рады вас приветствовать, Андрей.

Иван Юрьевич встречает меня с распростёртыми объятиями. Улыбающийся человек, стрижка «ёжик», он – начальник Центра, где я когда-то работал научным сотрудником. За эти шесть лет я сменил две профессии и даже освоил их, а Иван Юрьевич как работал начальником лаборатории, так и работает. В смысле, числится, работой это назвать трудно.

– Мы безусловно возьмём вас, конечно. – Лицо его красно, как кирпич, оно и раньше было таким же красным. – С удовольствием возьмём. У нас так много работы. Настоящей, боевой, творческой…

Мы беседуем в коридоре, потому что в кабинете у Ивана Юрьевича идёт ремонт.

– А вы не против, Иван Юрьевич, если мы возьмём Андрей Павловича в наш отдел?

Рядом стоит Алексей Дедушкин. Молодой щекастый парень, за полгода до моего увольнения из института он появился здесь, приехал из Бишкека. Там Алексей работал следователем, около года работал, а затем перебрался в Москву. Вместе с родителями.

Почему у них там не сложилось, Алексей не объяснял. Кажется, он намекал на притеснения по языковому признаку. Делопроизводство, мол, преимущественно на киргизском, а русскому человеку учить киргизский негоже, даже если он в Киргизии живёт.

– Мы тут с огоньком сейчас работаем! – сообщает Алексей. – У нас здесь весело!

Эта новость вызывает у меня едва заметную усмешку. Я вспоминаю людей, которые уже здесь работали раньше. С которыми действительно было весело.

Рамзан Вахаевич Вархаков. Чеченец, экс-руководитель какого-то следственного отдела. Когда люди Шамиля Басаева совершили очередной дерзкий теракт и за его голову была обещана крупная сумма, Вархаков активно искал выходы на ФСБ.

– Я знаю, где он сидит! – шипел он, скаля зубы из жёлтого металла. – Он в Ведено прячется, сукин сын. Говорю, дайте деньги, я его сам приведу…