Змейкой прядь его сплети,
Вместе два кольца сведи,
Кровь из ручки нацеди,
Будем змейку заклинать,
В два колечка дуть, шептать,
Он придет невесту взять".
Шабаш начат – всадник скачет.
Сам в проклятье – внял заклятью.
Ледяной открыт приют.
Панна, панна, страшно тут!
Все затихло в замке, спит он.
Глаз лишь панна не закрыла.
Дремлет стража. Полночь било.
Панна слышит стук копыта.
Будто силы не имея,
Пес завыл и смолк, немея.
Тихо скрипнули ворота,
Кто-то там, внизу, ступает,
В коридорах длинных кто-то
Дверь за дверью открывает.
Входит всадник в белом платье
И садится на кровати.
Быстро сладкий час промчался.
Ржанье вдруг, совы стенанье.
Бьют часы. "Конец свиданью,
Ржет мой конь, меня заждался;
Или – встань и вместе в путь,
И моей навеки будь!"
Месяц мглится – всадник мчится,
Густ кустарник, ветки бьют.
Панна, панна, страшно тут!
Мчится полем конь летящий,
Мчится чащей – глухо в чаще;
Только слышно из-за клена
Крик встревоженной вороны,
Да зрачками из-за елки
Лишь посверкивают волки.
"Вскачь, мой конь, во весь опор!
Месяц вниз плывет из туч,
А пока он в дебрях туч,
Одолеть нам девять гор,
Десять скал и десять вод;
Скоро петел пропоет".
"А куда мы едем?" – "К дому.
Дом мой на горе Мендога;
Днем доступна всем дорога,
Ночью ж – ездим по-иному".
"Есть там замок?" – "Замок скоро;
Заперт он, хоть без запора".
"Тише, милый, я слабею,
Придержи коня немножко".
"За седло держись сильнее,
Что в твоей ладони, крошка?
Не мешочек ли с канвою?"
"Мой молитвенник со мною".
"Нет! Вперед погоня рвется,
Слышишь топот? Нас настигнут.
Конь у пропасти споткнется,
Брось книжонку – перепрыгнет".
Конь, избавясь от поклажи,
Перепрыгнул десять сажен.
По болоту, между кочек,
Конь несется что есть силы,
От могилы до могилы
Пролетает огонечек,
Словно верный провожатый,
След за ним голубоватый,
А по следу – конь проклятый.
"Милый, что тут за дорога?
Не видать следа людского".
"Все дорога, раз тревога,
Бегству нет пути прямого.
Где следы? В мой замок входа
Нет для пешего народа:
Богатея – ввозят цугом,
Победнее – ноша слугам.
Вскачь, мой конь, во весь опор!
Загорелся небосклон,
Через час раздастся звон.
А пока услышим звон
Мимо речек, скал и гор
Проносись во весь свой дух:
Через час – второй петух".
"Натяни поводья лучше!
Конь пугливо скачет боком,
За скалу или за сучья
Зацеплюеъ я ненароком".
"Что там, милая, надето
Шиур, кармашки с ремешками?"
"Мой любимый, четки это,
Это ладанки с мощами".
"Шнур проклятый! Шнур, сверкая;
Пред конем моим маячит:
Он дрвжит и боком скачет.
Бровь игрушки, дорогая!"
Конь, избавясь от тревоги,
Отмахал пять миль дороги.
"Не погост ли это, милый?"
"Это замка укрепленья".
"А кресты, а те могилы?"
"Не кресты, то башен тени.
Вал минуем – и дорога
Оборвется у порога.
Стой, мой конь ретивый, стой!
До зари ты миновал
Столько рек, и гор, и скал:
Что ж дрожишь ты, резвый МОЙ
Знаю, маемся вдвоем
Ты крестцом, а я крестом".
"Опустил твой конь копыта.
Веет стужей ветер лютый.
Ледяной росой омыта,
Вся дрожу – плащом укутай!"
"Ближе! Я хочу недаром
Лбом к груди твоей склониться:
Он таким пылает жаром,
Что и камень раскалится!
Что за гвоздь тут, дорогая?"
"Это крест, что мать надела".
"Крестик тот остер, как стрелы,
Лоб он ранит, обжигая.
Выбрось гвоздик, дорогая!"
Крест упал и в прахе скрылся,
Всадник панну сжал руками,
Из очей блеснуло пламя,
Конь вдруг смехом разразился,
За стену махнул в мгновенье.
Слышен звон, петушье пенье.
Ксендз не начал службы ранней
Конь исчез и всадник с панной.
На погосте тишь царила.
В ряд стоят кресты и плиты,
Без креста одна могила,
И земля вокруг разрыта.
У могилы ксендз склонился
И за две души молился.
[1830 – 1831]
Сюжет этот знаком народам всех христианских стран. Поэты по разному использовали его. Бюргер построил на нем свою "Лерy". He зная народной немецкой песни, невозможно определить, какой мере Бюргер изменил содержание и стиль ее. Свою балладу я сложил по песне, которую слышал когда-то в Литве на польском языке. Я сохранил содержание и композицию, но из всех стихов этой народной песни в памяти осталось всего несколько, которые послужили образцом стиля.
Папоротник и царь-зелье… – растения, употребляемые в колдовстве для ворожбы.
Дом мой на горе Мендога… – Гора Мендога под Новогородком превращена в кладбище, поэтому в окрестностях Новогородка выражение "пойти на гору Мендога" означает "умереть".
СНИЛАСЬ ЗИМА
В Дрездене, в 1832 г марта 23, видел я сон, темный и для меня непонятный. Проснувшись, записал его стихами. Теперь, в 1840, переписываю для памяти.
Снилась зима, и по белым сугробам
Шли вереницами, словно за гробом;
Чудилось, будто идем к Иордану,
А в вышине отозвалось нежданно:
"Господу слава! Народ, к Иордану!"
И впереди меня пара за парой
Двигались люди – и малый и старый
В белой одежде и цвета печали;
Слева шли в черном и свечи держали,
Как золотые точеные стрелы;
Пламенем долу – и пламя горело.
А шедшие в белом
Справа цветы проносили, как свечи,
Шли без огней и терялись далече;
Глянул на лица – знакомых немало,
Все как из снега – и страшно мне стало.
Кто-то отстал; в пелене погребальной
Взгляд засветился – женский, печальный.
Выбежал мальчик, догнал меня сзади
И заклинает подать Христа ради.
Дал ему грош – она два ему тянет,
Сколько ни дам – она вдвое достанет;
Нас обступают, мы золото мечем,
Шарим – кто больше; дарить уже нечем
Стыд нестерпимый! "Отдай им обратно,
Слышно вокруг. – Пошутили, и ладно!"
Мальчик кивает: "Берите, кто жадный".
Но повернулся я к той, белорукой,
Перекрестила, как перед разлукой.
Вспыхнуло солнце и снег озарило,
Но не сошел он, а взмыл белокрыло
И полетел караваном гусиным
И все вокруг стало теплым и синим!
Запах Италии хлынул жасмином,
Веяло розами над Палатином.
И Ева предстала
Под белизной своего покрывала,
Та, что в Альбано меня чаровала,
И среди бабочек, в дымке весенней,
Было лицо ее как Вознесенье,
Словно в полете, уже неземная,
Глянула в озеро, взгляд окуная,
И загляделась, не дрогнут ресницы,
Смотрит, как будто сама себе снится,
И, отраженная той синевою,
Трогает розу рукой снеговою.
Силюсь шагнуть – и не чувствую тела,
Речь на раскрытых губах онемела,
Сонное счастье, отрада ночная!
Кто о ней скажет и есть ли иная
Слаще и слезней? От яви палящей
Сон исцеляет, как месяц над чащей…
Молча приблизился, взял ее руку,
И поглядели мы в очи друг другу
И не видал я печальнее взгляда.
Молвил: "Сестра моя! Что за отрада
Снится во взгляде твоем невеселом
Словно иду полутемным костелом!"
Оборотилась с улыбкою детской:
"Прочит меня за другого отец мой,
Но ведь недаром я ласточкой стала
Видел бы только, куда я летала!
А полечу еще дальше, к восходу,
В Немане крыльями вспенивать воду;
Встречу друзей твоих – тяжек был хмель их:
Все по костелам лежат в подземельях.
В гости слетаю к лесам и озерам,
Травы спрошу, побеседую с бором:
Крепко хранит тебя память лесная.
Все, что творил, где бывал, разузнаю".
Тихо я слушал – и, полный загадок,
Был ее голос понятен и сладок.
Слушал – и сам себя видел крылатым
И умолял ее взять меня братом.
Но защемило от давней тревоги,
Что же расскажут лесные дороги.
И, вспоминая свой путь легковерный
С буйством порывов и пятнами скверны,
Знала душа, разрываясь на части,
Что недостойна ни неба, ни счастья.
И увидал я – летит над водою
Белая ласточка с черной ордою:
Сосны и липы явились за мною,
Ветка за веткой – вина за виною…
К небу лицом я проснулся от муки
Как у покойника, сложены руки.
Сон мой был тихим. И в рани белесой
Все еще пахли Италией слезы,
Все еще теплили запах жасмина,
И гор Албанских, и роз Палатина.
Стихи эти писались, как приходили, без замысла и поправок.
К ОДИНОЧЕСТВУ
К тебе, одиночество, словно к затонам,
Бегу от житейского зноя
Упасть и очнуться в холодном, бездонном,
Омыться твоей глубиною!
И мысли текут, ни конца им, ни краю
Как будто с волнами играю,
Пока изнуренного, хоть на мгновенье,
Меня не поглотит забвенье.
Стихия родная! Зачем же я трушу.
