графиками, расчётами и юридическими выкладками — с сухим, шелестящим вздохом полетела на пол, разлетевшись по всей террасе, как стая подстреленных белых птиц.
— Чёрт! — вырвалось у меня. Ярость на собственное бессилие обожгла изнутри. Я мгновенно опустилась на колени, пытаясь собрать это бумажное бедствие.
Я не ожидала, что Максим двинется с места. Я думала, он бросит очередную колкость про мою неуклюжесть или просто останется сидеть, погружённый в свои тёмные мысли. Но вместо этого я услышала тихое шуршание дорогой ткани, и он опустился на колени напротив меня.
Мы молча собирали листы в наступившей, звенящей тишине. Наши руки иногда сталкивались — случайные, мимолётные касания, от которых по моей коже каждый раз пробегал электрический разряд. И вот, когда остался последний лист, забившийся под ножку стола, мы потянулись к нему одновременно.
Наши головы столкнулись.
Несильно, с глухим, почти комичным стуком. Удар был таким лёгким, но он словно выбил весь воздух из моих лёгких, остановил время и заставил мир замереть.
Мы замерли на коленях, на холодном мраморном полу террасы, окружённые разбросанными бумагами. Наши лица были в сантиметрах друг от друга, так близко, что я могла видеть крошечные золотистые искорки в его тёмных, как ночное море, глазах. Так близко, что я чувствовала его тёплое дыхание, с едва уловимым ароматом горького кофе и чего-то терпкого — его личного, опасного запаха.
Мир сузился до этого крошечного пространства между нами. Шум моря, шелест ветра, далёкий город — всё исчезло. Остался только оглушающий стук моего сердца, который, казалось, отдавался гулким эхом в наступившей тишине, и звук его прерывистого дыхания.
И в этот момент вернулось оно. То самое предательское, грязное возбуждение из той ночи в его спальне. Но оно было другим. Очищенным от ужаса и отвращения. Теперь это была чистая, концентрированная тяга, животный магнетизм, который разлился по моим венам расплавленным свинцом.
Это чувство смешалось с уважением, которое я начала испытывать к этому человеку, с адреналином нашей общей битвы, с той самой тонкой, но прочной ниточкой «мы», которая протянулась между нами.
Я смотрела в его глаза и видела в них не властного монстра, не жестокого манипулятора. Я видела отражение собственной усталости. В его взгляде не было ни холодной ярости, ни насмешки. Там была глубокая, въевшаяся в кости измотанность человека, который всю свою проклятую жизнь сражается в одиночку.
Его взгляд медленно опустился ниже, к моим губам. Я видела, как дёрнулся кадык на его шее, когда он сглотнул. Я видела, как напрягся и расслабился крошечный мускул у него на скуле. Он, казалось, тоже был парализован этим моментом, этим внезапным, нелепым сближением, которое разрушило все барьеры.
Я видела борьбу в его глазах. Желание оттолкнуть, приказать, рыкнуть, вернуть всё на свои места, и другое желание — тёмное, простое, древнее как мир. Желание сократить последний, ничтожный сантиметр, разделявший нас.
Он медленно, очень медленно, поднял руку. Я вздрогнула всем телом, ожидая чего угодно — приказа, удара, грубого жеста, который разрушил бы это хрупкое мгновение, но он лишь аккуратно, почти невесомо, убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Его пальцы, чуть шершавые, на долю секунды коснулись моей щеки.
Мою кожу обожгло, словно по телу пропустили разряд в тысячу вольт. Я резко выдохнула, и этот тихий звук прорвал пелену тишины.
Это разрушило чары.
Мы оба отшатнулись друг от друга так резко, словно коснулись раскалённого металла. Я неловко отползла назад, прижимая к груди стопку бумаг, как щит, который не мог защитить от бури, бушевавшей внутри. Он так же резко поднялся на ноги, отворачиваясь, словно вид моего лица был ему невыносим.
Тишина, которая повисла между нами, была в тысячу раз оглушительнее, чем любой крик. Она была наполнена невысказанными словами, несделанными шагами и пугающей до дрожи возможностью того, что могло бы случиться.
— Нужно работать, — прошептала я, мой голос был чужим, осипшим, он не слушался меня.
Максим стоял ко мне спиной, глядя на тёмный Босфор. Его широкие плечи были напряжены до предела.
— Да, — глухо ответил он, — Работать.
Но мы оба знали, что это ложь — работать было уже невозможно. В эту секунду что-то треснуло и сломалось — невидимая стена между нами, выстроенная из страха, ненависти и недоверия, покрылась сетью глубоких трещин.
Мы оба почувствовали это запретное, губительное притяжение.
Мы оба заглянули в пропасть между нами и увидели на дне нечто пугающее, тёмное и влекущее, и мы оба этого испугались до смерти.
Теперь наша война будет вестись не только с турками, самым опасным врагом стали мы сами друг для друга.
Глава 17
МАКСИМ
Я проснулся от удара собственного сердца. Резкий, глухой толчок в груди, вырвавший меня из поверхностного, тревожного сна, в котором я снова и снова падал в бездну. Я лежал несколько секунд, тяжело дыша, пытаясь отогнать липкие остатки кошмара.
За окном едва брезжил рассвет, окрашивая Босфор в жемчужно-серые, безжизненные тона. Но я смотрел не на него. Перед моим внутренним взором, с навязчивой, сводящей с ума, фотографической чёткостью, стояла картина — холодный мраморный пол террасы, разбросанные листы бумаги и её лицо. Так близко. Непозволительно, опасно близко.
Её глаза, цвета штормового неба перед грозой, в которых не было больше страха, только бездонная, как и у меня, выжженная дотла усталость. Её губы, полуоткрытые, влажные, от которых, как мне казалось, пахло мятой и чем-то неуловимо сладким, как летний дождь. Мои пальцы, коснувшиеся её щеки. Шёлк её кожи под моей огрубевшей, привыкшей к власти рукой. Это мимолётное касание прожгло меня до костей, оставив фантомный ожог, который я чувствовал до сих пор.
Чёрт!
Я рывком сел в кровати, сбрасывая с себя шёлковую простыню, которая вдруг показалась удушающей. Холодный пот покрывал спину. Что это было? Секундное помутнение рассудка, вызванное переутомлением и литрами выпитого кофе? Или что-то ещё? Что-то, чему в моей идеально выстроенной системе координат не было ни названия, ни объяснения.
Я, Максим Полонский, который управляет эмоциями так же легко, как курсом акций, который рассматривает людей как активы на бирже, на мгновение потерял контроль.
Я хотел её поцеловать. Не для того, чтобы унизить, сломать или доказать свою власть. А просто потому, что хотел. Этот простой, первобытный, неконтролируемый импульс пугал меня больше, чем срыв многомиллиардной сделки. Деньги можно вернуть. Власть можно отвоевать. Но потеря контроля над самим собой это начало конца.
Я встал и подошёл к панорамному окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Оно остудило лоб, но не
