и махнуть в Израиль, уже не кажется нереальной.
Представляю, как помогала бы сейчас маме готовить леках[3], который так обожает папа, смеялась над еврейскими шутками дяди и уплетала аппетитные румяные латкес[4].
Но вместо этого я совершенно одна в пустой квартире, слоняюсь из угла в угол, не зная, чем себя занять. Я позвонила Сашке, но она сбросила, прислав сообщение о том, что находится на приеме у врача, созвонилась с Юлькой, у которой намечались грандиозные планы на вечер и куда я, естественно, не вписываюсь, полистала ленту соцсетей, порадовалась потрясающим снимкам Яны с мужем, отдыхающим в Италии в свой медовый месяц.
У всех всё хорошо, все счастливы и каждый на своем месте.
Нет, я не завидую, я безумно рада за них всех, но царапающее чувство одиночества зажимает в тисках и давит, давит, давит…
А, впрочем, к черту рефлексировать и жалеть себя. Я никогда не славилась подобным качеством и сейчас не собираюсь впадать в уныние.
Что мешает устроить себе праздник, пусть и вдали от родителей?
Открываю поисковик и ищу рецепт медового кекса леках.
Гугл вновь сообщает, что готовить его незатейливо и просто. Да и продуктов необходимо по-минимуму. Спускаюсь в супермаркет за ингредиентами для кекса, а выхожу из него, груженная двумя огромными пакетами продуктов.
Пока готовлю традиционное еврейское лакомство, переписываюсь с Егором. За легкой естественной болтовнёй, не замечаю, как на столе пышет жаром леках, в кастрюле томятся куриные котлетки, а на противне остывают румяные картофельные лепешки.
Вау, Игнатова! Да ты просто волшебница!
Ну и Богиню никто не отменял!
Обвожу глазами аппетитные яства и понимаю, что хочется похвастаться своими успехами. Фотографирую и отправляю Филатовой. Она присылает смайл в виде вверх поднятого большого пальца. Тоже самое проделываю и с мамой, только через пару секунд уже жалею об этом, потому что мама снова начинает закидывать меня вопросами — «кто я и что сделал с ее дочерью?» и «все ли со мной в порядке?».
Мое нескромное тщеславие и неугомонная гордыня требуют оваций и восхищения. Я — человек с гипертрофированной зависимостью от чужого внимания и мнения. Мне важно, чтобы меня хвалили, меня это подпитывает, позволяя творить и создавать красоту.
Благодаря моей работе, у меня много знакомых, но близких и таких, кому, не раздумывая можно позвонить и поделиться новостями, — практически нет. Вожу пальцем по экрану и пролистываю мессенджер.
Один контакт из трех букв настырно мерцает проблесковым маячком, заставляя обратить на себя внимание.
Колеблюсь и закусываю нижнюю губу, давая себе немного времени на раздумывания в то время, как пальцы сами по себе строчат:
Привет. Как самочувствие?
Сегодня Игнатов сидит в окопе, не атакуя меня кучей сообщений. Целый день от него тишина.
Муж: Привет. Нормально
Я сомневаюсь и потираю вмиг вспотевшие ладони. Моя секундная бравада быстро улетучилась, оставив смятение и замешательство.
Глупый, необдуманный порыв, Агата.
Пока я предаюсь излишним сантиментам, на телефон падает новое сообщение от Леона.
Муж: Приедешь?
Вот так просто — «приедешь?».
Через полчаса — ну раз так можно, тогда также просто отвечаю я.
* * *
И действительно, через полчаса я стою под дверью Леона с сумкой, в которой лежат контейнер с латкесом и котлетами, бутылка вина и пышный леках.
Аккуратно выбритый Игнатов открывает дверь и широко улыбается. Сегодня он выглядит гораздо лучше и опрятнее. На нем чистые вещи, свежее лицо, слегка влажные волосы и глуповатая улыбочка.
Он пропускает меня вперед и забирает сумку. Такие уже привычные действия.
В квартире чисто и пахнет мужским гелем для душа. Значит, действительно, перед моим приходом Игнатов принимал душ.
Выкладываю из сумки еду, ловя вопросительный взгляд Леона.
— Голодный?
— Как волк. В обед доел суп, — шарит глазами по блюдам, а от меня не укрывается восторженный огонек в них. — Мы что-то отмечаем? — спрашивает, изогнув бровь, когда видит бутылку вина.
— Папин день рождения, уже забыл? — протягиваю Леону бутылку, — откроешь?
Бывший муж забирает вино из моих рук, находит в ящике штопор и легким движением откупоривает красное полусладкое.
Накрываю на стол, в микроволновке подогреваю остывшие котлеты и лепешки, в центр водружаю политый темным шоколадом медовый кекс. Мою оставшиеся помидоры-черри, раскладываю по тарелкам.
— Агата, не пугай меня, — Игнатов стоит за моей спиной и рассматривает накрытый стол.
— Что? — лукаво улыбаюсь и делаю вид, будто не понимаю, о чем он.
— Скажи, что это всё ты купила, — просит.
Он не верит, что я могла сама приготовить. Да я и сама с трудом верю, поэтому нисколько не обижаюсь.
— Не скажу. Сама приготовила! — поворачиваюсь к нему, вдыхая запах мужского одеколона. — Нравится? — провокационно спрашиваю, расправляя плечи и задирая голову.
— Нравится, — Игнатов подходит ближе, мы практически касаемся телами друг друга. Смотрим глаза в глаза. — Очень нравится, — шепчет бывший муж, и почему-то мне кажется, что к еде его слова отношения не имеют.
Слишком жарко.
Слишком близко.
Всего слишком: этот родной запах, это родное крепкое тело заставляют мое сердце ускоряться, а дыхание учащаться.
Так нельзя.
Очень волнительно. Очень.
Нервно потираю левое запястье, отвожу взгляд, потому что хочу вырваться из плена его серых теплых глаз.
Где же чертовы вилки?
Бывший муж чему-то усмехается, отходит в сторону и берется за бутылку вина.
— Эй, полегче! — останавливаю Леона, когда тот разливает полусладкое по бокалам.
Он замирает с бутылкой в руке и непонимающе смотрит на меня.
— Ты пьешь антибиотики, тебе нельзя алкоголь, — ставлю перед ним упаковку сока. — Сегодня пью только я, — торжественно объявляю и сажусь за стол.
— Согласен, — кажется, бывшего ни капельки не огорчает такой расклад. Он невозмутимо наливает себе сок и присаживается напротив.
— За папу! — я поднимаю свой бокал с вином, а Леон невесомо касается его своим.
Первый глоток.
И вновь глаза в глаза.
