за пределами необоримого круга все враждебное и чужое. Первой шла, конечно, Всеславушка. Еще издали бывший корьдненский гридень услышал ее пение. Лучше других умела дочь славного Всеволода голосом вести, углы заводить. Даже новорожденное солнышко, как все младенцы предпочитавшее большую часть дня сладко почивать в небесной лазоревой колыбели на перинах из облаков, открыло заспанный глазок, зевнуло, сморгнуло сон и заулыбалось девице во всю ширь.
Ах, Всеславушка, лада любимая! Век бы тебя слушать не наслушаться! Глядеть не наглядеться! Вот, казалось бы, не менее сотни девок красных, сверстниц княжны, невест нарядных кружились по двору в хороводе. В глазах рябило от разноцветных клеток понев, блеска девичьих венчиков, бус и височных колец. А ни одна, даже злая удалая поляница Войнега, не могла превзойти княжескую дочь.
Понятно, что не каждый боярин или торговый гость мог справить дочери такой роскошный убор: тончайшего козьего пуха платок, шубку рыжей лисы, отделанную зеленой, под цвет глаз, парчой, сафьяновые вышитые сапожки. А уж какой венец выковал для княжеской дочери Арво Кейо — залюбуешься. Три золоченые змейки, свернувшись колечками, держат в пастях по кусочку янтаря, к височным кольцам крепятся янтарные же привески, похожие на капли застывшего меда или на пойманные в сосновую смолу солнечные лучи. У самой императрицы ромейской такого не найти.
Но Неждан помнил Всеславушку и в будничном убранстве, а тогда, в овраге, она и вовсе предстала перед ним поцарапанной, перепуганной замарашкой в мужских портах. И все же краше нее он не знал никого на всем белом свете.
Пробираясь сквозь толпу, бывший корьдненский гридень внимательно оглядывался по сторонам, отыскивая знакомых, присматриваясь к тем, кто обосновался в граде в годы его отсутствия. Нынче и тех, и других хватало. Полюбоваться хороводами да отведать княжеских медов собралась великая уйма народа. Серо-бурая у ворот, там, где теснились одетые в нагольные шубы рядовичи и их жены, у крыльца терема толпа расцветала невиданными красками, словно оперенье заморской птицы паулина. Синие да сочно-коричневые суконные мятли гостей из северных земель, парчовые да шелковые халаты хорезмских и булгарских купцов, собольи и барсовые шубы знатных русских воевод и корьдненских нарочитых мужей, отделанные бисером и скатным жемчугом кики боярынь и венчики их дочерей.
Братец молочный Ждамир тоже нарядился в парчу и соболя: следовало перед иноземцами соблюсти величие славного рода. Чай, неспроста молодой князь носил имя основателя Корьдно, старшего сына предка Вятока. Впрочем, тот Ждамир, сумевший и с финнами договориться, и иноземных купцов податями обложить, в самом деле был для соплеменников не только жданным, но и желанным владыкой. А что до его нынешнего тезки, то труса и императорский пурпур не сделает храбрецом.
Рядом с правителем земли вятичей стоял человек, которого Неждан никогда не видел, но сразу признал, ибо его величию не требовалось ни злата, ни парчи. Да и перед кем еще, кроме русского князя, стал бы заискивать чванный Ждамир.
Одетый не лучше последнего из своих людей, Святослав привлекал внимание не столько богатырским сложением, хотя в ширину его плеч вместилось бы два Ждамира. В серых глубоко посаженных глазах горел непреклонный огонь, способный воодушевить не одну тысячу сердец на воплощение в жизнь самых дерзновенных замыслов, а складка упрямого рта, спрятанного под завесой длиннющих русых усов, и гордая посадка головы свидетельствовали о привычке повелевать. Да, этой безудержной силе и воле было тесно в пределах одной земли.
Но вот хоровод завился и развился, одну песню сменила другая, пошла общая пляска с веселой игрой в умыкание, и оказалось, что киевский князь тоже не прочь резвы ноги размять. Впрочем, чему тут дивиться. Лет ему не больше, чем им с Хельги, разве что уже успел обзавестись парой сыновей от своей княгини и еще одного прижил от рабы-ключницы.
— А ну, красавицы! Кто со мной в круг?
Уступив княжескую сестрицу Ратьше Мстиславичу, Святослав со смехом подхватил двух ее самых пригожих да веселых подруг, близняшек Суви и Тайми, с легкостью оторвал обеих от земли, посадил к себе на плечи да закружил посреди двора под общие крики восторга, заглушающие даже веселые звуки бубна и свирели.
Впрочем, как всегда, нашлись и недовольные:
— У-у, паскуда! — негромко выругался оказавшийся рядом с Нежданом рыжебородый мерянин. — Явился тут, не запылился, наше пиво пить и девок лапать! Чтоб тебя батюшка Велес в свой исподний мир поскорее забрал!
Слушая эту гневную речь, Неждан поймал себя на мысли, что всего две недели назад сам не только думал так же, но и стремился воплотить свои пожелания в жизнь, ибо, ведя войну с руссами, он искренне желал смерти их владыке. Теперь же, узнав об истинных целях русского сокола, он также истово и страстно стремился ему служить.
Тем временем вихрь пляски ширился и набирал мощь, выплескиваясь из ворот на близлежащие улицы. Многие бояре и гридни, последовав примеру Святослава, вели в круг кто красных девок, кто молодых жен. Те же, кому пары пока не нашлось, скакали и вертелись сами по себе, демонстрируя силу, ловкость и удаль, восхваляя новорожденное солнце. У Неждана ноги едва устояли на месте, пока глядел, как отплясывают вприсядку здоровяк Радонег и юркий Торгейр, как идут колесом старые корьдненские приятели Чурила и Хеймо, как вздымается на ветру узорчатая пенула Анастасия из Ираклиона, летящего по утоптанному снегу об руку с какой-то веселой конопатой девчонкой. И только хмельной Сорока никак не мог попасть в такт и, мешая гуслярам с песельниками, на свой мотив упрямо голосил:
— Купался бобер, купался черной, на реке быстрой…
Возле того места, где остановился полюбоваться на пляску Неждан, кружились два юных упрямца: Инвар и Войнега, два слепца, не желающих замечать ничего, кроме своих заблуждений.
— Ты как хочешь, — не отступая от девушки ни на шаг, говорил отрок, — а в конце праздника Йоль (по-вашему, Коляды) я пришлю к твоему отцу сватов. Серебра у меня достанет, зря я что ли три года за морем воевал, да и род мой совсем не последний: хевдинги да секонунги, прадед до самого Свальбарда доходил!
Войнегу, однако, эта отнюдь не беспочвенная похвальба совершенно не впечатлила:
— Сначала молоко на губах оботри! — красиво поводя плечами, посоветовала она.
— Оно давно высохло! — сдвинул светлые брови Инвар и опять не соврал. — Его смыли морская вода и кровь арабов!
Войнега сделала вид, что зевает, а сама бросила голодный взгляд в сторону княжича Ратьши.
— Ну да! — усмехнулась она. — Верно, потому твой наставник носится с тобой, точно с грудным, сопли вытирает. Впрочем, — она насмешливо наморщила красивый, чуть вздернутый носик над
