Читаем без скачивания Маленькая коммунистка, которая никогда не улыбалась - Лола Лафон

…и не падает.

Тренер, окруженный истерически визжащими румынскими гимнастками, ликует. Под гром оваций он поднимает свою девочку на руках в самый свет, такой огромный и жаркий, что она закрывает глаза, запрокидывает голову назад. А когда на табло появляется оценка 9,95, почти максимальная, карета скорой помощи уже мчит Надю в далласскую больницу. Там ее прооперируют под общим наркозом, заражение распространилось по всей руке, опасаются, выдержит ли сердце.

Очнувшись, она просит лист бумаги и ручку, а может, ей снится, что она просит лист бумаги и ручку. Сначала надо отметить, с чего все началось. Родика упала с бревна. Это Надя помнит: несколько слов Белы сразу после того, как упала Родика. Что-то вроде «мы не позволим советским завладеть титулом, ты можешь туда пойти, Надя, скажи, если можешь». Бела… Позже он напишет в своих воспоминаниях: «Я сказал Наде: тебе когда-нибудь приходило в голову, что у тебя есть обязательства перед командой? Так вот, они у тебя есть. Потому что девочки заслужили благодарность! А у нас с Мартой ты хоть раз спросила, должна ли нам что-нибудь? За все эти годы… Если да, то сегодня, Надя, сделай нечто из ряда вон выходящее…»

Но как быть с тем, что Бела сказал судьям, едва закончились соревнования? «Я никогда не просил ее выполнять программу полностью, со всеми сложными элементами! Невероятно! На одной руке… Меня она потрясла, а вас?» Этим судьям было очень не по себе из-за того, что они смотрели, оценивали, да просто из-за того, что допустили выступление явно больной Команечи.

Вокруг Надиной постели много людей – врачи, медсестры, два румынских спортивных руководителя… Ей очень хочется пить, и, похоже, ее беспокоит разговор с хирургом, американцем, от которого пахнет лимоном и который, обращаясь к ней, отчетливо выговаривает слова, стараясь, чтобы она осознала, насколько тяжелое у нее состояние. Она одна несет полную ответственность за свое решение, чувство долга, твердит она ему, «да, оно самое, гос-по-дин то-ва-рищ доктор, быть спортсменкой… для нас, в Ру…мынии, если тебе не больно, значит, ты не… дошла… до конца. Ничего герои…ческого! Просто ре…шение принято с полным доверием. Папа. Па-па? Нееееет… Простите, доктор».

Нет, с трудом продолжает Надя, нет, тренер в тот день не подвергал ее безрассудному риску. А про эти «постоянные повреждения», на которые напирает хирург, Бела вообще ничего не знал, она в этом клянется.

Выходя из палаты, они слышат, как она расслабленным от снотворных голосом продолжает свой монолог: «Повиноваться – это МОЙ выбор, а ТЫ мне всегда внуша…ешь, что я могу сделать все. Или же… выбор… Я уже сама не знаю… не знаю, как… потому что я заряжена… то есть за-ра-же-на, извините». Позже она зовет ночную сиделку: пусть приведут ее переводчицу, пусть подготовят пресс-конференцию, но сиделка не понимает, сиделка приносит ей стакан минеральной воды. Надя смеется, вспоминая треп Белы, его дурацкую болтовню, ля-ля-ля, что ты нам должна, Надя, ля-ля-ля, за все эти годы. Да она и так все готова сделать! Она что угодно сделает без страховки! Если я при этом не разобьюсь, я всегда готова! Папа, для моей комбинации на бревне я придумала другое начало, потому что… Боже мой, никак не закончить рассказ…

Наутро ее записи невозможно разобрать.

– Ну и воображение у вас! Можно подумать, вы были со мной в палате после операции… Знаете, у меня на руке длинный шрам. Читая этот отрывок, я думала вот о чем: когда я была маленькая и людям становилось известно, что я тренируюсь по шесть часов в день, меня называли «бедной девочкой». А если бы я была мальчиком, меня бы никто не жалел, да? Вы ведь знаете старое присловье: спорт сделает тебя мужчиной, мальчик мой! То есть к девочкам оно не относится? Но мне такая постановка вопроса нравилась, сколько раз надо это подтверждать, я сама для себя все выбрала.

Думаю, ваш рассказ не имеет никакого отношения к тому, что произошло тогда в Форт-Уэрте. Ладно, неважно. Забудем об этом.

– Геза и Бела спали в нашей комнате, а если нам надо было пойти в туалет, мы должны были писать с открытой дверью.

– Почему?

– Они боялись, что мы будем пить слишком много воды и наберем лишний вес. А мы выжидали до тех пор, пока надо будет спускать воду. Мы садились на унитаз со стаканом в руке и пили воду из бачка. И когда мы принимали душ, они тоже следили за нами и не разрешали поднимать голову…

– Что вы ели перед соревнованиями?

– Утром – тонкий ломтик салями, два ореха и стакан молока, вечером то же самое, только без орехов.

– У вас тогда уже были серьезные проблемы со здоровьем?

– Полно! Сломанная нога, сломанное плечо, еще много чего. Помню, когда пришли первые месячные, медсестра сделала мне укол, и потом целый год у меня их не было.

– Да что это за… Что она болтает? С нас пылинки сдували! Единственное, что от нас требовалось, это тренироваться как следует. У нас были теплые чистые комнаты, нас бесплатно кормили. Анорексия?.. Слабительные? Диуретики? Да, гимнастка должна быть легкой! Несчастные случаи? Бывают, но не так уж часто. Взяли бы да подсчитали! Она, значит, «опустошена», эта девчонка? Честно говоря, не понимаю, что она хотела этим сказать. Ранения? Случаются, если не повезло или спортсменка плохо подготовилась. А у меня… единственный раз, когда я… я не прислушалась к сигналам боли… это было в Форт-Уэрте.

Я знаю, вас это удивит, но хуже всего девочкам приходилось в Соединенных Штатах, потому что там дорогие частные школы и гимнасткам сразу же требуются спонсоры и агенты, – словом, все дело в деньгах. Спортсмены должны зарабатывать, чтобы выплатить ссуды, которые получают их родители, и все они там на годы влезают в долги! Родительские вложения плюс настоящее помешательство на результате… Кристи Филлипс[38] считала, что она «в ответе за свой переходный возраст», когда выросла и начала проигрывать. Бетти Окино[39] на соревнованиях сломала руку, потому что тренировалась с трещиной, – нельзя же, чтобы спонсор потерял деньги! Келли Гаррисон[40] выступала со сломанной ногой – та же история. И все они то сбрасывали, то набирали вес, мы-то в Румынии не ходили в соседнюю лавку объедаться булочками, нам и негде было, и не на что! Да, это правда, что некоторые спортсменки каждое утро горстями глотают ибупрофен. А другие в день соревнований систематически принимают обезболивающие. Хорошо ли это? Нет. Делала ли это сама? Да. Меня заставляли? Нет! Я в хороших отношениях с теми, кто считает, что эта среда их разрушила, но нисколько им не сочувствую.

– Я могу это записать, Надя?

– Да, пожалуйста. Было бы просто замечательно, если бы оказалось, что можно выиграть, работая совсем мало, но, к сожалению, это не так. Успеваете записывать? Ах да, у вас же диктофон, а я перескакиваю с одного на другое, извините… Вот еще что: дело ведь не только в химии, Бела предусматривал все… Ну, например, с нами занимался психолог – давал нам складывать пазлы и смотрел, сколько времени пройдет, пока мы начнем уставать, и еще проверял, способны ли мы и долго ли способны делать то, что нам не дается. Иногда Бела приглашал на тренировки прохожих, предлагал им шуметь, кричать: «Надя! Мариана!» – чтобы нас отвлекать. А иной раз мы даже пробовали выполнять программу без разминки – на случай, если когда-нибудь окажемся в таком положении. Мы были готовы ко всему. Монстры! (Она смеется.)

Поскольку Наде известно, что я пишу книгу о ней в хронологическом порядке, она не может не догадываться, что разговор сейчас пойдет об Олимпийских играх в Москве, в июле 1980 года.

– Если вы были готовы ко всему, значит, в вашем падении 23 июля 1980 года не виноваты отряды военных, которых русские разместили на трибунах и которые распевали во время вашего выступления «Надя-падай-падай-падай»?

– Что?.. Распевали? Совершенно этого не помню!

– Хорошо… А что вы подумали, когда там же, в Москве, после того как Мелита Р. упала с бревна, Бела Кароли влепил ей пощечину?

– Кто вам это рассказал? Может, что-то такое и случилось, но мне-то было чем заняться кроме…

– А чему можно приписать этот… этот срыв? Тому обстоятельству, что ваш тренер знал: если он не вернется в Румынию с отличными результатами, его школу закроют?

– С какими такими «отличными результатами»? И вообще – что такое отличный результат? Люди говорят, люди говорят… Знаете… Некоторые и сейчас утверждают, будто в Москве я выступила неудачно… Четыре медали: золото за вольные и за бревно, серебро в абсолютном первенстве и в командном! Ну а люди… Я получила кучу писем, они, сидя дома, в Румынии, обвиняли меня в том, что я их разорила, требовали, чтобы я купила им новый телевизор! Свой они, видите ли, выбросили в окно, потому что слишком переживали и нервничали, ожидая моих оценок. Мало ли что люди скажут…