Читаем без скачивания Странник и его страна - Михаил Веллер

Помогая друг другу и падая, суля Кандалакше атомную бомбу и Освенцим, мы долго искали в ночи машину и только назавтра вспомнили, что там были какие-то девушки, которые, видимо, куда-то делись.

И вот я пытаюсь прозреть в сочетании этих событий, в последовательности и взаимодополнении любви, греха и кары, некую логику и справедливость жизни, увязанность всего со всем в гармонию души, а гармония души безусловно существует, иначе с чего бы вы вспоминали с таким удовлетворением не столько преступление, которое приятно, сколько наказание, которое веселит отрадной истинностью.

Мы купались до ледостава, выходили из воды дымящиеся, с затвердевшими телами, крича о закалке на всю жизнь, и как только закрыли аккорд и смотали манатки, у меня прыгнула температура тридцать девять, сопли в стороны, вот и все здоровье, спирт и аспирин, все дело в нервах, брат.

Скотогоны

В моей московской квартире с утра пораньше зазвонил телефон:

– Михаил Иосифович, здравствуйте! Это вас беспокоит газета «Бийская правда». Мы узнали, что вы когда-то работали у нас в Бийске, это правда? Вы бы не согласились дать для нашей газеты интервью, по телефону?

– Ка-кая газета?.. – переспросил я.

– «Бийская правда», – повторил юношеский голос с неуверенностью в достаточном статусе своей газеты.

– Из – Бийска?.. – с педантизмом маразматика уточнил я.

– Ну да.

– На Алтае?

– Ну… да…

Было девять утра, я был один в пустой квартире и говорил с другой планетой, вращающейся в ином времени прошлого мира.

– Родные! – заорал я. – «Бийской правде» я дам все! Но при одном условии!

– Конечно! – робко обрадовалась трубка. – При каком? Мы все сделаем!

– Вы позвоните мне завтра в это же время и скажете: «Скотоимпорт» находится на улице Краснооктябрьская 113, или улица Краснооктябрьская 213?! Я потерял давно справку, я же от них ходил в перегон, и вот не могу вспомнить, и все собирался когда-нибудь приехать в Бийск, да ведь все не собраться, конечно, а тут вы звоните, так что уж узнайте, в справочной там или где, город ведь небольшой, и завтра звоните, а я буду ждать, ладно, дорогие?

Назавтра в девять я сидел при телефоне с заваренным кофе и прикуренной сигаретой.

– А «Скотоимпорта» больше нет, – легко сообщил мне славный собеседник.

Я растерялся. Странное дело. Уж страны той давно нет, и то ничего. А тут не ожидал…

– Как же… – возражал я. – Там даже остановка автобуса была, так и называлась: «Скотоимпорт». Вывеска на столбе висела. – Я увидел эту тронутую ржавью вывеску на деревянном столбе электропередач, сером и в рассохшихся трещинах.

– Остановки тоже нет, – сказал он. – Туда автобус вообще не ходит.

– Погодите, – сопротивлялся я. – В Бийске же был отличный колбасный цех мясокомбината, комбинат на монгольском импорте работал!

– А мясокомбината тоже больше нет, – сказал он.

Я охарактеризовал исторический процесс, сказал им все, что спрашивали, и прожил утро с подбитым настроением. Вместо светлой ностальгии, праздника встречи с прошлым – известие об утрате.

Асфальтовый каток времени закатывает смысл прожитой жизни. Смысл нашей жизни отменен очередной сменой генеральной линии. А вот хренушки им в горлышко, чтоб головушка не болталась.

Я налил полстакана, достал карту Алтайского края, купленную в Бийске треть века назад, и стал смотреть наши маршруты, нанесенные шариковой ручкой уже после ходок – для памяти.

Змеи

– Ну у вас бригада конечно змеи.

– А ты не ходи в наш садик, очаровашечка.

Это Володя Камирский опять кому-то въехал. Так-то он крут, но сдержан. Зона осмотрительности научила. Одиннадцать лет, только освободился. Высок, жилист, широк в кости. Греческий профиль, синие глаза, разбойничья щетина. Только голос сипит и уши чайником. Как поддаст – так ищет крайнего.

В лагере на монгольской границе мы сбиваемся в бригады и ждем скот. Перед приемкой гурта бригаде выдают таборное и питание. Вчера Камирский с Каюровым поехали к монголам менять тушенку и сгущенку на что? на водку. Ну, а потом захотелось общения.

Каюров в бегах от алиментов. Он был поваром в знаменитом владивостокском ресторане «Золотой Рог». На него подали семеро с детьми. Теперь паспорт в Бийске, в сейфе «Скотоимпорта»: Вовка спрятался. Он классно готовит, и при любой возможности, вне очереди. Повару на пункте бросил в морду бачок с кашей и настучал сверху, диктуя рецепт.

– Господа бога душу мать! Кто мою камчу брал? – Жека Шишков такой же здоровый, как Камирский. Но нервный, агрессивный и неавторитетный: много шумит. Он освободился вместе с Камирским: пятерка. Из детдомовских, наверняка он не Шишков. Белая кожа заросла медной шерстью, мышц не видно, а сила неодолимая: чечен или ингуш, дитя переселений. Ходит – будто бодается своей ранней лысью.

Меня Ваня Третьяк позвал в бригаду для равновесия. Он так и сказал: «Миша, ты бригаде нужо́н для равновесия. Я ж оно примечаю, ты все время чо-то делаешь, а сам молчишь. А оно у нас, сам видишь, ребята горячие!»

Сам Ваня худенький, лысенький, седенький, такой цепкий хитрован с прибаутками. Он у нас гуртоправ. Ему лет пятьдесят пять, он тут все горы знает. Еще б ему не знать, у него ограничение по Горно-Алтайской области. Выехать за нее – берет временное разрешение в милиции. Он в войну был полицаем, потом десятка Колымы – и на вечное поселение.

Колька Крепковский его не любит. Ревнует к портфелю с квитанциями. Колька сам хочет быть гуртоправом. Он давно гоняет. Карьере мешает вес: в нем килограмм двадцать. Деловитая мартышка с золотыми зубами. Колька переживает, что его не берут всерьез.

Он дружит с Ноздрей – Колькой Черниковым. Тот ненамного крупнее, но с ядом, хозяйственный такой мужичок. Левая ноздря будто плоскогубцами сдернута. Он любит рассказывать об успехах в городской самодеятельности: «Я ж танцор был. Низовик! А низовики – это трудяги!»

– И зачем ты, трудяга, инструменты продал? – сипит Камирский. – Хоть после тебя в оркестре осталось что?

– Молодой был, – поет Черников. – Шесть лет, Володенька… от звонка до звонка… молодость там оставил…

– Сука, я уже плачу, – говорит Каюров.

Дрова здесь не растут, две восемьсот над уровнем моря, мы собираем в траве кизяки и кипятим чай в консервной жестянке. Пачка на кружку, и вкруговую по глотку через затяжку.

Контрабанда

Хозяйственный Колька Черников выменял у монголов на сгущенку две сурковые шкурки. И стал готовиться к провозу меха через границу.

Он отделил от седла потник. И два часа резал его лезвием пополам по толщине. Между двумя тонкими пластами войлока уложил шкурки. И принялся скрупулезно обшивать разрезанный потник по краю. Ровным мелким стежком, кантиком. Вид – настоящее неразрезанного. Так и было. Края совмещены заподлицо.

Нитки и иголка у него оказались припасены заранее.

– Мне и брату на шапки хватит, – хозяйственно объяснял Колька.

Закрепил потник под седлом и так ездил.

Русский народный бизнес. Голь на выдумки.

Как мы потом со скотом перешли границу, никто толком не заметил. Сопки и сопки. Если столбы и стояли когда, их давно сожгли в костре.

Нет, КСП – это не клуб самодеятельной песни, это контрольно-следовая полоса. Ну так ее тоже никто не видел. На скотопрогонной трассе следов столько, затопчут полосу вместе с самой границей.

Когда Колька разрезал шов потника, оказалось, что шкурки подопрели и облысели.

– Ну ты Коля дура-ак, – сказал Ваня Третьяк. – Конь же потеет, ты чо, не знал?

– А чо ты раньше-то не сказал? – курил Колька.

– Дак а интересно же было посмотреть, чо у тебя получится.

Колька побил шкурки в руках, осторожно пощипал, уложил в свой мешочек в таратайке и повеселел.

– Деревни пойдут – обменяю на водку, – сказал он. – Хрен кому дам!

Карьера

– А ведь я с Сенькиным гонял когда-то. Нет, чо, нормальный был мужик. Как все. А сейчас видишь как выдвинулся. Начальник пункта.

– По руководящей линии пошел.

Мокрое дело

Спал я поначалу плохо. Просыпался с криком и садится в палатке очумело. Старые заморочки.

– Чо-то ты, Миха, нервный. Вроде спокойный, а ночью кричишь. Переживаешь, что ли.

Потом работа вылечила. Спал как бревно. Хоть лужа, хоть что. Организм свое знает, отдыха требует. Голову только забивать не надо.

И вот где-то через неделю, только мы с Кош-Агача к Кураю подходим, сплю я, уработанный. А это значит: спишь, а тебе снится, что ты работаешь. Изводит страшно.

Гоню я в лысую сопку гурт мышей. А мышей – пять тысяч. Ползут ровно, как армия. Но потерять легко, потому что сопка поката, и мышей с краев гурта мне за увалами не видать, я бегаю и наклоняюсь.