— Жаль, что они не женятся! — пробормотала она, глядя вперед отрешенным взглядом.
— Как ты можешь так говорить? — простодушно удивился Арман.
— Прекрасный был бы сюжет для нового романа! — решительно ответила она.
Сначала он подумал, что она шутит, но Санди очень быстро вывела его из заблуждения:
— Уверяю тебя, папа, это хороший материал!
Он был поражен и вдруг осознал, что говорит не с дочерью, а с коллегой. Опьяненная успехом, она собиралась писать роман в соавторстве с отцом, чтобы на этот раз и ее имя появилось на обложке. Она говорила с Арманом о своем намерении и считала его естественным следствием первого опыта совместной работы с ним. При одной мысли о второй замаскированной исповеди, о втором скандальном успехе Арман приходил в ужас и собирался отказаться наотрез. Но Санди сумела придать своему взгляду столь подкупающую мягкость, что он растаял в приливе отцовской нежности и писательского тщеславия. Его окончательно убедила мысль, что на обложке нового издания, рядом с его именем, будет стоять имя Санди. В этом он видел чудесное свидетельство того, что они заодно как в творчестве, так и в жизни. Вечером, за ужином, они забавлялись тем, что придумывали сюжет для новой книги. Из нее можно сделать — почему бы и нет? — продолжение романа «Здравствуй, до свидания, прощай». Они сидели друг против друга, как двое любовников, а Мануэла и Анжель по очереди подавали на стол. Новая книга будет называться «Последнее прощанье», речь в ней пойдет о молодой вдове, которая вырвалась из порочных тисков сексуальности и обрела счастье в общении с талантливым человеком, вдвое старше ее.
Пока они обсуждали перипетии будущего шедевра, роман «Здравствуй, до свидания, прощай» продавался по-прежнему бойко. Неделю за неделей он все выше поднимался в рейтингах продаж. У Санди появился и другой повод для радости: планы брака ЖВД и Авроры Бюгатти расстроились. Недавние газеты сообщали, что парочка полюбовно разошлась. Теперь, когда публика позабавилась, главные герои прошедшего фарса не были интересны никому. Однажды утром, в середине июня, Санди вошла в кабинет отца, потрясая кипой газет и журналов. Лицо ее выражало воинственную решимость. Она походила на Минерву, идущую с победоносного сражения. Она остановилась перед Арманом и произнесла срывающимся от волнения голосом:
— Наша взяла, папа! Мы — первые!
Сраженный на месте, Арман встал и отступил на шаг, крепко вцепившись в спинку кресла.
— А ЖВД? — пробормотал он.
— Его вообще нет в списке бестселлеров!
Волна счастья вперемешку с паническим ужасом захлестнула Армана. Он поднес руку к груди, открыл рот, будто собирался разом вдохнуть весь воздух в комнате, ноги у него подкосились, и он рухнул на пол у письменного стола.
В ужасе, Санди попыталась привести отца в чувство. Она знала, что с ним часто случались такие обмороки. Но на этот раз приступ оказался намного серьезнее. Мануэла и Анжель, которые поспешили на помощь хозяйке, смогли только подложить подушку под голову Армана и накрыть его пледом, чтобы он не простудился.
Вызвали «скорую», санитары перевезли больного в больницу Некера. После второго сердечного приступа Арман Буазье скончался, не приходя в сознание.
Эпилог
Похороны были пышными. Весь литературный и артистический Париж собрался в церкви Сен-Жермен-де-Пре, чтобы проводить в последний путь писателя, который на закате жизни так прекрасно писал о женщинах. На катафалке лежал его фрак, треуголка и шпага члена Французской академии. Несмотря на летнюю жару, некоторые коллеги покойного пришли на отпевание в академической униформе с зеленым шитьем. Безутешный издатель Армана Бертран Лебрук поддерживал Санди, которая от горя едва держалась на ногах. Наверное, она одна была искренней посреди этого официального траура. Санди вдруг осознала, что никому не нужна, как дочь, как женщина и просто как человек. Потеряв отца, она была уверена, что лишилась последней цели в жизни. И теперь, чтобы как-то убить время, ей остается только без конца предаваться воспоминаниям. К счастью, ЖВД на похоронах не было, ему достало такта не прийти — он задержался в провинции на встрече с читателями.
Последующие недели тянулись для Санди, полные холода и безвестности. Она жила воспоминаниями и даже не старалась придать какое-то разнообразие мыслям. Каждый день — одна и та же похлебка из сожалений, злобы и разочарования.
Через семь месяцев после смерти Армана Буазье, по традиции, место покойного в Академии было объявлено вакантным. Он занимал его на протяжении тридцати лет. Многие писатели сразу же направили пожизненному секретарю свои прошения. Газеты с настойчивостью указывали на кандидатуру Жана-Виктора Дезормье. Реакция академиков была неоднозначной. Некоторые считали, что ЖВД не создал еще ни одного сколько-нибудь значительного произведения и потому не заслужил права занять место среди них. Другие, напротив, выступали за избрание автора, который уже получил поддержку публики и критики. По их мнению, такой шаг даст Академии возможность «омолодить» свои кадры и станет свидетельством того, что она открыта навстречу литературе третьего тысячелетия. Наглость бывшего любовника возмутила Санди. Она уповала на то, что этот самонадеянный выскочка потерпит неудачу. Ее вдохновила коварная мысль, и она даже предприняла, при поддержке друзей покойного Армана Буазье, кампанию по дискредитации нежелательного претендента. Она по очереди обращалась к разным академикам и делилась своими опасениями, опираясь на мнение отца в отношении ЖВД. Санди утверждала, что часто слышала его критические замечания в адрес безрассудных притязаний молодого честолюбца на академическое кресло. Она говорила: «Мой отец считал, что талант Дезормье еще недостаточно созрел для Академии и полагал, что планку нужно ставить повыше». И еще: «Мне стало известно, через информированные источники, что авторство ЖВД в отношении его последних книг не бесспорно. Академии следует проверить эти сведения, чтобы не допустить в свои ряды самозванца!» Она добавляла: «Я не вправе советовать вам, призывать к осторожности и влиять на ваш выбор. Но поскольку речь идет о преемнике моего отца, я считаю своим долгом сообщить вам, что думаю о претенденте на его кресло». Ее выслушивали, вздыхая. Уверяли, что самым внимательным образом отнесутся к ее предостережениям, обещали поддержку в закулисной борьбе. Но порой случается так, что во время голосования самые благие намерения рассеиваются, как туман с первыми лучами солнца. Когда решающий день наступил, все голоса, за исключением одного, достались ЖВД. Голосование было тайным, и никто так и не узнал имени человека, отказавшего ему в поддержке.
