Оливийский! Накаркал сам себе, будущий хорунжий!
… Я стоял перед Комиссией Военного суда, учрежденной при Кавказской резервной гренадерской бригаде, в которую входил Эриванский полк. В зал суда меня доставили из Метехского замка, куда запихнули сразу по прибытии в Тифлис закрытой кареты с жандармами. Вот и дошутился я насчет близости моего дома к главной тюрьме столицы Закавказского края. Зачем брякнул, не подумав, что недалеко будет Тамаре мне передачки носить?
— Подсудимый! Как вас зовут? Сколько от роду лет, какой веры, и ежели грекоправославной, то на исповеди и у Святого причастия бывали ль ежегодно?
— Зовут меня Константин Спиридонов, сын Варваци, — ответил я, как заранее меня научил аудитор 13-го класса, Вышкольц. Он же и проводил предварительный опрос. — От роду имею 37 лет, веры греческой, на исповеди и у Святого причастия ежегодно бывал.
— В службу Его Императорского Величества вступили вы которого года, месяца и числа, из какого звания и откуда уроженец? Имеете ль за собою недвижимое имение и где оное состоит?
— На службе Его Императорского Величества состою с декабря 1836 года. Происхожу из турецкоподданных, с ноября означенного года принял присягу российскому Государю и Наследнику престола. Имениями не владею. Имею пожалованную мне по монаршему распоряжению аренду дома в городе Тифлисе.
— Во время службы какими чинами и где происходили, на предь сего не бывали ль вы за что под судом и по оному, равно и без суда в каких штрафах и наказаниях?
— Службу начал с юнкерского чина в Эриванском полку. В нем же произведён в прапорщики. Далее произведен через чин в поручики по монаршему распоряжению. Его же волей понижен обратно в прапорщики через полгода. Обратно восстановлен в звании тем же днем. В настоящем чине штабс-капитана состою все в том же полку. Под судом ранее не состоял, штрафам без суда не подвергался. Имею взыскания от Государя Императора, соизволившего выразить недовольство некоторыми моими действиями.
Члены комиссии зашумели, зашептались. Бурная офицерская карьера штабс-капитана Варваци некоторых неосведомленных весьма удивила. Равно как и участие царя в судьбе простого обер-офицера.
— Имеет ли подсудимый награды? — осведомился презус барон Врангель[3].
Очевидно же, спросил для других. Уж кто-кто, а командир Эриванского полка о моих наградах осведомлен прекрасно.
— Подсудимый штабс-капитан Варваци имеет: орден Станислава 4-й степени, с прошлого года приравненный к 3-ей; орден Владимира 4-й степени, офицерский Георгиевский крест. А также медаль «За взятие штурмом Ахульго» на георгиевской ленте. Согласно кондуитного списка,[4] — принялся зачитывать по бумажке аудитор Вышкольц, — в отставке — не был; в иностранной службе — не был; в кампаниях не участвовал; усерден по службе; способностей — хороших; письму и грамоте обучен посредственно, в математике имеет знание; иностранными языками владеет — английским, турецким, греческим, грузинским, армянским; в нравственности хорош; в хозяйстве хорош.
— Что вменяется в вину подсудимому? — раздался болезненный голос из-за моей спины.
Я оглянулся.
Оказалось, в зал тихо вошел и уселся в углу генерал-майор Андрей Михайлович Симборский, мой старый ангел-хранитель и командир нашей бригады. Я слышал до ареста, что он уволился в отпуск по болезни и отбыл на минеральные воды. Неужели примчался меня защищать? Или казнить?
— Дерзость противу начальства, неповиновение, нарушение чинопочитания, — печально ответил барон Врангель.
— Военный министр, Его сиятельство граф Чернышев, — вмешался какой-то подполковник из штаба бригады, — приравнивает выступление штабс-капитана Варваци к измене. Подсудимым были подвергнуты критике на грани осуждения сами основания нашей военной стратегии на Кавказе, неоднократно одобренные Государем Императором. Министр настаивает на помещении оного офицера в арестантские роты с лишением всех чинов, прав и состояний.
— Его сиятельство не является членом суда, как и я. Только суду допустимо определить меру наказания, — вступился за меня добрейший Симборский.
— Вы правы, Ваше Превосходительство! Нужно изучить все обстоятельства дела, — вмешался барон Врангель. — Быть может, имеются смягчающие обстоятельства? Насколько я осведомлен, штабс-капитан Варваци неоднократно был ранен и контужен. В отпуск по болезни не просился. Не исключаю, что имело место нервическое расстройство. Приступим к опросу.
На меня посыпались вопросы. Я отвечал спокойно. Не оправдывался. На состояние аффекта не ссылался. Голосу дрожать не позволял, хотя умом понимал, что дело плохо. Очень плохо!
Когда из меня выжали все соки и я подтвердил, что все ответил «по сущей правде», был выдворен в коридор, чтобы дать суду возможность вынести приговор. Симборский вышел за мной.
— Ну, как же так, Коста? Как же так⁈ Ты на кого замахнулся⁈ На главного своего начальника, после Государя⁈ Иль ты ума лишился? — взволнованно спросил меня генерал.
— Никак нет, Ваше Превосходительство! Как я и сказал на суде, было совещание. Разрешено было выражать свое мнение. Не перечил. Не грубил. Лишь сообщил то, о чем говорят все офицеры — от безусого юнкера до седого генерала: вредна Черноморская линия!
— Эх, братец! Не в Линии дело! Ты же в лицо министру бросил, что он лжет императору. Такое не прощают!
— Что со мной будет?
— Что бы ни решил суд, не жди благоприятного оборота. Окончательное решение за Государем. А ему будет докладывать Генерал-Аудиториат. Там сидят дружки Чернышева. Рады будут порадеть своему благодетелю.
Меня вызвали в зал.
Барон Врангель стал зачитывать приговор:
— Разжаловать в солдаты… Лишить всех чинов, званий и состояний… В отношении орденов — на усмотрение коллегий кавалеров… С учетом боевого прошлого и заслуг перед престолом…
Я выхватывал лишь одни отрывки, так сильно стучала кровь в голове и закладывала уши.
Приплыли, Константин Спиридонович! Приплыли! Отныне ты — вооруженный раб.
…Мозг спас как от необдуманных поступков — их и так уже было совершено с лихвой — так и от каких-либо трусливых, нервных реакций на это решение второго «самого гуманного суда в мире» в моей недолгой жизни в былых временах. Наоборот, услужливо напомнил бородатый анекдот о правоверном еврее, которые долгие, долгие годы каждый день ходил молиться к Стене Плача. И на вопрос о результатах ответил, что, такое ощущение, будто он со стенкой разговаривает.
Так и я. Но я со стенкой не только разговаривал. Я все это время пытался пробить её своим лбом. Глупая и наивная затея, как оказалось. Зря проверял на прочность что внушительную стену Николаевской постройки, что свой лоб. Исход был очевиден, а победитель известен.
Далее мозг решил подсластить пилюлю. И попытался сравнить меня, ни много — ни мало, с самым значительным писателем всех времен
