Отчего-то вспомнилось: шефы из Сельхозтехники обещали подарить к Новому году стереорадиолу с набором пластинок современных мелодий. Подумалось: он уже не услышит ни одной из них. Стало на сердце тягостно, пусто. Завьялов придвинул к себе чистый лист, взял ручку и стал писать рапорт на имя начальника отряда полковника Сурикова.
В эту минуту в дверь постучали. Связист Геннадий Кислов, какой-то поникший, стоял на пороге, не решаясь войти. Отрапортовал вяло, без интонации:
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу? — Завьялов кивнул. — Я о матери Дремова. Может, дать ей знать? Еще поспеет на похороны. Сын-то у нее один… А, товарищ старший лейтенант?
— В отряде все сделают, — с усилием произнес Завьялов. Зачем-то добавил: — Не тебе одному тяжело. У меня тоже на душе не сахар… Скажи, мне-то что делать?
Не то укор, не то вызов промелькнул в глазах солдата.
— Тут уж, товарищ старший лейтенант, вы сами. Сами…
Уже не заботясь о почерке, замполит дописал рапорт:
«В настоящее время я не могу уехать с заставы. Поданный мною на Ваше имя рапорт об учебе в академии прошу считать недействительным. Ходатайствую о переводе на другую заставу».
— Вот так, Николай Андреевич, — сказал сам себе невесело, перечитал написанное и размашисто подписался: «Старший лейтенант Н. Завьялов».
Он не заметил, как подошел к ленинской комнате, как очутился перед двумя сдвинутыми столами. Дежурный, получивший приказ начальника заставы никого не впускать, пока работает эксперт, неслышно прикрыл за ним дверь.
В пустой комнате врач-эксперт Белов сидел на табурете перед окном с откинутой шторой, писал предварительное медицинское заключение. Он обернулся на звук открывшейся двери, жестом пригласил Завьялова: прошу — и снова углубился в бумаги.
Замполит остановился перед столами, разглядел, какое у Белова некрасивое, но очень доверчивое лицо. Очки на короткой железной дужке делали его близоруким, беспомощным. На мягком подбородке виднелась неожиданная ямочка.
Завьялов подсел к врачу и, глядя на бисер строк медицинского заключения, несвязно, приглушая голос, сказал:
— Я ведь ему отдавал приказ… Кто мог подумать, что все так обернется?..
— Такая у нас служба, товарищ старший лейтенант. — Белов отодвинул от себя бумаги, поперек положил ручку. — Хотите, я расскажу вам одну историю?
Завьялову не хотелось ни говорить, ни тем более слушать. Только бы сидеть вот так, закрыв глаза, без движения, и ни о чем не думать, а открыть тогда, когда все отступит, уйдет в далекие воспоминания.
Белов между тем продолжал убаюкивающим своим голосом, от которого Завьялову хотелось бежать:
— Я одно время служил в Средней Азии. В дальнем ауле был у меня знакомый старик. Животных любил больше всего на свете. Гюрзу в пустыню ловить ходил, ну и вообще смелым был человеком. И никто не знал, какой камень носил на душе старик.
«К чему все это?» — спросил одними глазами Завьялов, устало потер ладонями лоб.
— Я к тому, замполит, что рано или поздно человек возвращается к своему прошлому, держит перед ним ответ. И тут уже никто не схитрит: как жил, чем жил — все выкладывай начистоту…
Белов замолчал, бездумно принялся катать по столу ладонью свою простенькую шариковую ручку. Потом, чему-то внезапно нахмурившись, продолжил:
— В прошлом году умер старик. Змея укусила аульского мальчонку, вакцины под рукой не оказалось, вот старик и отсосал яд. А у самого были плохие зубы, ну и… Перед смертью сказал: когда-то, в молодости, из-за него погиб в пустыне товарищ — укусила змея, яд быстро проник в кровь… Старик тогда стариком еще не был — крепкий, должно быть, здоровый парень, зубы все целы. А что надо делать — не знал. Или же струсил… Так и умер в песках товарищ. А старика, видишь, всю жизнь совесть мучила, пока не получил у нее прощения…
Белов пристально взглянул на замполита.
— Ты уже наверняка и рапорт настрочил, попросил перевода на другую заставу? Или я ошибаюсь? Эх, молодо-зелено! Взвалил на себя несуществующую вину: казнишь себя понапрасну, как тот старик, переживаешь… К чему? Что это изменит?..
Замполит ушел от него раздосадованным.
К обеду вернулись представители штаба и Лагунцов. Завьялов придержал Анатолия за рукав, словно хотел что-то сказать, но только махнул рукой и зашагал по асфальту мимо озябшего часового, мимо ворот — к дому.
Лагунцов прошел в беседку, опустился на скамейку рядом с Олейниковым. Солдат сидел нахохлившись, чем-то похожий на воробышка. Лагунцов некоторое время смотрел сквозь опутавшие беседку сухие плети декоративного винограда, через которые просвечивала серая стена казармы, потом спросил:
— Есть хочешь, Петр Александрович?
Не глядя на капитана, солдат кивнул и встал. Была во всем его облике, вялой походке какая-то удручающая покорность. Руки свисали вдоль тела безвольно, словно существовали сами по себе; ноги в тяжелых сапогах подгибались, носки скребли по асфальту. Лагунцову невольно хотелось подставить ему плечо, но он не сделал этого, продолжал молча шагать сзади.
Повар подал в окно раздатки обед на двоих, но Лагунцов есть не стал. Сказал, катая по столу хлебный мякиш:
— Вам с Дремовым встретился сильный противник… Если бы нарушители проникли в наш тыл — трудно сказать, какие могли быть последствия. Готовились основательно, документами их снабдили на все случаи жизни, не подкопаешься…
Олейников молчал. Ложка в его руке мелко дрожала.
АВТОМАТ № 2287
Похоронили Дремова с воинскими почестями. Трижды прозвучал в стылом небе прощальный залп. Миша Пресняк отлил из алебастра очень похожий бюст. Поставили его на могилу. А рядом поместили треугольный кусок обыкновенного серого шпата, который принесли от погранзнака молодые пограничники, друзья Дремова — Кислов и Шпунтов.
На заставу возвращались молча. Неожиданно пошел дождь со снегом, особенно жгучий, промозглый в эту пору, и все промокли.
Лагунцов шагал в стороне, по обочине дороги. По щекам его стекали капли. Казалось, он ничего не замечал. Старшина Пулатов подошел к нему, как бы невзначай обронил:
— Мать-то Дремова, видно, где-то на полдороге застряла… А может, телеграмму ие получила.
— Да, погода нелетная… — нехотя отозвался Лагунцов.
— Жаль Дремова, — вновь заговорил Пулатов. — Не хотел я жену свою волновать, в больнице еще все-таки, да как такое не скажешь? Расплакалась она… А сына-то мы назвали Сашей, в честь Дремова…
Помолчали. Хлюпала грязь под ногами, сапоги разъезжались. Потом старшина спросил:
