Вот она — да.
— Иногда.
Люси хмурится. Её лицо — сплошная эмоция. Интересно, каково это — жить, когда всё наружу? Моё сердце так глубоко запрятано, что я и сам не уверен, найду ли его.
— Это грустно, Эйден.
— Правда?
— Да, — говорит она, не отводя взгляда. — Это очень грустный секрет. И странный.
— Вот почему он и секрет, Люси. Он и должен быть странным.
Она смотрит в никуда, задумчивая:
— А у тебя есть другие?
— Этого мало?
Она мотает головой.
— Ладно. Моё имя — не Эйден Валентайн.
Она закатывает глаза:
— Очень смешно.
— Я серьёзен.
— Ну конечно. У тебя имя как у Джеймса Бонда30? Или как у Перда Хэпли?
— Хотел бы. Перд Хэпли — это вообще верх крутости.
— Ну давай, Эйден-который-не-Эйден.
— Имя моё — Эйден, — делаю ещё глоток. — А вот фамилия — Вален. Валентайн — это псевдоним. Радиоимя. Из-за всей этой романтической тематики.
Когда-то мне было важно это разделение. Эйден Вален — он сомневается, боится верить в хорошее. А Эйден Валентайн — нет. Не верил… пока мир не выбил из него всё.
Она моргает, ошеломлённая:
— Ты не шутишь.
— Нет, — киваю. — Я предупреждал.
Я поворачиваюсь к монитору. Люси смотрит на кофемашину. Я проверяю таймер и поправляю наушники.
— Перевариваешь?
— Ты сегодня многое выложил.
— Понимаю. — Я киваю на её наушники. — Сможешь переваривать и слушать одновременно? Мы вот-вот вернёмся в эфир.
Она кивает, но к наушникам не тянется. Я уже слышу в ухе отсчёт Эйлин, но Люси — нет. Потому что её наушники всё ещё болтаются на шее.
Я наклоняюсь, провожу рукой под её волосами — костяшки слегка касаются шеи. Видимо, у меня холодные руки, потому что она вздрагивает и встречается со мной взглядом. У неё удивительно красивые глаза — нежный изумруд в центре, обведённый тёмной каймой. Как сокровище на дне воды. Я осторожно надеваю наушники, стараясь не задеть серебряные колечки в её ушах. Заправляю волосы под ободок. И не спешу убирать руку.
— Хорошо? — спрашиваю я.
Большой палец замирает в ямке под её ухом, где я ощущаю ровное, спокойное биение пульса. Она смотрит на меня так, будто я — загадка, к которой не хватает последнего фрагмента.
Я прекрасно знаю это чувство.
— Да, — тихо отвечает она и дарит чуть неуверенную, но тёплую улыбку.
Может, чтобы меня успокоить. А может, это её способ хранить и делиться тайнами. Не знаю. Знаю только одно: сейчас между нами рождается нечто хрупкое и подлинное. Тонкое, почти неосязаемое — как секреты, которыми обмениваются глубокой ночью, когда за окнами — лишь темнота, а под ногами раскинулся целый город, кружась, словно карусель.
Она поднимает руку, поправляет наушники.
— Да, Эйден. Всё в полном порядке.
Я опускаю руку, прислушиваюсь к обратному отсчёту… и мы снова в эфире.
«Струны сердца»
Люси Стоун: «Вы не поверите, Эйден признался, что смотрит ролики на YouTube… и плачет!»
Эйден Валентайн: [Вздох].
Люси Стоун: «Прямо-таки крупные, смачные слёзы!»
Эйден Валентайн: «Какой смысл в тайне, если ты тут же сливаешь её всему миру?»
Люси Стоун: [Смех].
Эйден Валентайн: «Это не смешно».
Люси Стоун: «А почему тогда улыбаешься?»
Глава 12
Эйден
Она — прирождённая ведущая. Спокойная, остроумная, с цепкой, ироничной подачей. Не лезет за словом в карман, быстро соображает. Мы проводим всё больше времени вдвоём в прямом эфире, и Люси каким-то образом умудряется обаять каждого дозвонившегося.
Даже самого странного.
— А какой у вас рост? — интересуется очередной слушатель, мужчина с грубоватым голосом и полным отсутствием такта.
Я хотел отключить его ещё после вопроса про размер обуви, но Мэгги появляется за стеклом с наушниками в ушах и отчаянно машет руками: мол, продолжай. Понятия не имею зачем. Разве что ей любопытно посмотреть, как у меня на глазах случится нервный срыв.
— Эм… — Люси бросает на меня быстрый взгляд.
Я пожимаю плечами: она здесь главная. Решать ей. Хотя я бы с радостью нажал «сброс» и перешёл к следующему. Этот тип разговаривает с ней так, будто она экспонат в океанариуме. Или туша на витрине мясного отдела.
— Метр семьдесят девять с половиной? — отвечает она неуверенно.
— Высокая, — замечает он.
— Разве? Всю жизнь думала, что…
— А лицо у вас какое? — перебивает он.
Она замирает, моргает, чуть опешив.
— Ну… обычное. Лицо как лицо.
Я прикрываю рот рукой, чтобы спрятать улыбку. Люси держится уверенно, пока разговор не касается её лично. Как только вопрос — о ней, неловкость тут как тут.
И это при том, что именно меня она обвиняет в том, что я не умею говорить о себе.
Она замечает мою улыбку, поворачивается ко мне. Её колено упирается в мой бок.
— Что? — спрашивает. — Смешно, да?
— Мне? Нет-нет, — поднимаю ладони, но тянусь к микрофону, едва сдерживая ухмылку. — Не волнуйся, Балтимор. У Люси действительно есть лицо.
Она скрещивает руки на груди.
— Отлично. Раз ты такой умный, опиши его сам.
— У тебя есть нос, — говорю торжественно.
Она закатывает глаза.
— И два уха. Прекрасные, между прочим.
— Вот, видите, — с сарказмом комментирует она в эфир. — У меня красивые уши.
— Длинные волосы, — продолжаю, улыбаясь. — Ими, кстати, вполне можно меня задушить, если что.
Она хмурится, на лбу проступает складка.
— И ямочка на подбородке появляется, когда ты на меня злишься, — добавляю и смеюсь.
Она тянется, чтобы стукнуть меня по руке, но я успеваю увернуться. И всё же удерживаю при себе остальное. Не говорю, что её глаза — самого красивого зелёного цвета, какой я когда-либо видел. Что веснушки на носу такие же, как на плече — те, что я краем глаза замечаю каждый раз, когда ворот свитера сползает. Что её смех — хрипловатый, тёплый, живой, будто музыка изнутри: рождается где-то глубоко, в животе, поднимается вверх, закручивает вокруг неё золотистую ленту — и она начинает светиться.
Я замечаю вещи, которые не должен замечать. И меня это раздражает гораздо меньше, чем должно бы.
— Всё это не очень информативно, — ворчит собеседник в наушниках.
— Значит, ты не тот, кого она ищет, — отрезаю я и, не дожидаясь ответа, отключаю звонок. — А теперь — короткая музыкальная пауза. Люси, что ставим?
Она откидывается на спинку кресла, вытянув под столом длинные ноги. Улыбается, и я, сам не замечая, отвечаю ей тем же.
— «A Kiss to Build a Dream On»31, Луи Армстронга32.
Улыбка медленно сходит с моего лица. В груди будто что-то трескается. Я слышал эту песню тысячи раз — в больничных палатах, под химиотерапию,
