Лермонтовым (теткам поэта) и П. В. Виолеву части имения Кропотово, доставшегося после смерти отца его сыну Михаилу Юрьевичу Охарактеризовала она их в этом письме не самым лучшим образом. Поэтому ни с кем из представителей своего рода ее внук, по всей видимости, ни разу не встречался. Можно предположить, что хорошо известное всем биографам поэта неприязненное отношение к своему зятю бабушка поэта Елизавета Алексеевна Арсеньева перенесла и на всех его родственников.
Герб рода Лермонтовых с девизом: «SORS ME AIESUS» (Судьба моя Иисус).
Скорее всего, это достаточно предвзятое мнение бабушки поэта не соответствовало действительности – многие носители этой фамилии были талантливыми и высокообразованными людьми. Один из них, о котором уже было сказано выше, Михаил Николаевич Лермонтов окончил в 1808 году Морской корпус, участвовал в войне с Швецией и был награжден Георгиевским крестом четвертой степени. В 1812 году он, находясь в составе Гвардейского экипажа, принимал участие в битве при Бородино, был с ним в заграничных походах русской армии и вместе с другими солдатами и офицерами русской армии вошел в Париж. В 1828 году во время войны с Турцией капитан-лейтенант Лермонтов за героизм, проявленный при взятии турецкой крепости Варна, производится в чин капитана второго ранга. В 1860 году он заканчивает службу полным адмиралом – блестящая карьера по тем временам для небогатого дворянина. Его сын, Михаил Михайлович Лермонтов, окончил Пажеский корпус и был выпущен корнетом в Изюмский гусарский полк. В 1881 году состоялась дуэль между ним и сыном убийцы Лермонтова – лейтенантом флота А. Н. Мартыновым, в результате которой Михаил Михайлович лишился одного глаза и был вынужден уйти в отставку. Причины этой дуэли неясны до настоящего времени [5].
Многие предки Лермонтова и по линии матери также были военными. Дед его, Арсеньев Михаил Васильевич, имел чин капитана лейб-гвардии Преображенского полка, прадед, Алексей Емельянович Столыпин, тоже был гвардейским офицером. И хотя они не продвинулись по военной службе, но офицерские привычки и отношение к людям перенесли и в мирную обыденную жизнь.
Таким образом, с детских лет Лермонтов воспитывался в обществе, тесными узами связанном с военной средой, и был окружен людьми, пережившими Отечественную войну. Среди них были не только русские. Как писал П. А. Висковатов, его учитель «эльзасец Капе был офицер наполеоновской гвардии. Капе не мог привыкнуть к климату, зато в России у него был кусок хлеба. Вместе с Лермонтовым он переехал в Москву, где скоро умер от чахотки». Роль Капе в формировании мировоззрения молодого Лермонтова, вероятно, была очень высокой, он научился смотреть на этот мир и с позиции своих противников, что оказало несомненное и очень глубокое влияние на его творчество. Наполеоновская гвардия, к которой ранее принадлежал его учитель, была наиболее боеспособной частью французской армии и сражалась до последнего солдата. Именно поэтому после сражения при Ватерлоо, когда генерал П. Камбронн произнес свои знаменитые слова – «гвардия умирает, но не сдается», англичане расстреливали всех захваченных в плен французских гвардейцев [6].
Теодор Жерико. Офицер конных егерей императорской гвардии, идущий в атаку. 1812 год.
Французский историк А. Лашук в книге «Гвардия Наполеона» приводит письмо одного из них: «Нас было около сорока человек, почти все гвардейцы, переодевшиеся в армейские шинели, потому что, если бы узнали, что мы из гвардии, нас бы расстреляли».
Гвардейские офицеры Наполеона жили очень недолго, особенно гусары. По широко известной легенде маршал Франции Ж. Ланн как-то сказал: «Гусар, который не убит в 30 лет, не гусар, – а дрянь!». Когда он сам погиб в 1809 году в сражении при Эсслинге – ему было 40 лет. По другим источникам эту знаменитую фразу произнес дивизионный генерал А. Ш. Л. Ласалль, убитый при Ваграме в возрасте всего 33 лет.
Видимо, под влиянием этих рассказов и было написано Лермонтовым его раннее стихотворение «Война» (1829):
…Зажглась, друзья мои, война;
И развились знамена чести;
Трубой заветною она
Манит в поля кровавой мести!…
Стихи, конечно, еще незрелые, но направление и ход мыслей юного поэта прослеживаются достаточно явственно.
В 1832 году, вопреки желанию бабушки, Лермонтов принял решение о поступлении в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Романтическая и утонченная натура юного поэта требовала новых впечатлений, нового окружения, пусть даже и не совсем подходящего ему по умственным и духовным интересам. Можно предположить, что это было своего рода испытание для себя самого, потому что, как справедливо подчеркивают многие исследователи его творчества, в детстве Лермонтов рос в женской среде, которая оказала на него сильнейшее влияние. Общеизвестна безумная любовь бабушки к своему внуку, фактически шантажом отнявшей у отца возможность воспитывать своего сына. Хорошо известен и тот факт, что абсолютное большинство своих писем Лермонтов написал именно женщинам, умным образованным, но – женщинам. Это обстоятельство способствовало развитию его ранней чувственности, но, как в таких случаях часто бывает, избалованные женским вниманием и любовью мальчишки всеми силами стремятся утвердиться в своем мужском начале, а военная служба в наибольшей степени предоставляла им такую возможность.
В 1832 году в письме к своему постоянному адресату М. А. Лопухиной (наибольшее количество писем поэта было адресовано именно ей), Лермонтов написал, как будто предчувствуя свою судьбу: «Не могу представить себе, какое действие произведет на вас моя великая новость: до сих пор я жил для поприща литературного, принес столько жертв своему неблагодарному идолу, и вот теперь я – воин. Быть может, тут есть особая воля Провидения: быть может, этот путь всех короче; и если он не ведет к моей первой цели, может быть, по нему дойду до последней цели всего существующего: ведь лучше умереть с свинцом в груди, чем от медленного старческого истощения…».
Такое решение не приветствовалось родными и близкими поэта по разным соображениям. Известный современный литературный критик В. Г. Бондаренко в своей книге о Лермонтове «Мистический гений» пишет, что он в письмах родным и друзьям «оправдывался не столько перед ними, сколько перед самим собой» [7]. А разве нельзя ли просто предположить, что, скорее всего, он хотел успокоить близких ему людей, снять ненужные разговоры и получить простое обычное человеческое участие. Отсюда и кажущийся парадокс в его отношении к своему поступку. Как пишет Бондаренко – «горюет, а в юнкерскую школу идет добровольно. Это спустя год после учебы, сполна познав муштру, он напишет в 1833 году свою «Юнкерскую молитву»…. Пожалуй, это единственное, пусть
