Читаем без скачивания Спор об унтере Грише - Арнольд Цвейг

Солдаты стоят «вольно», но уже готовы к тому, чтобы по команде: «Смирно, равнение налево», — выстроиться ровной, как струна, стеной поношенных мундиров серого цвета всех оттенков: коричневато-серых, желтовато-серых, вплоть до зеленовато-серых — егерских. Над мундирами видны коричнево-желтые лица, серая сталь шлемов, а ниже мундиров — коричнево-серые, выцветшие, уже не боящиеся солнечных лучей плисовые штаны. На руке у каждого из солдат повязка с буквами «В. П.» (военная полиция) и с печатью в виде орла — печатью местной комендатуры, которой подчинена войсковая часть и которая представляет полицейскую власть и исполнительный орган здешних военных учреждений.

Довольно трудно понять соподчиненность частей в таком городе, как Мервинск. Над гражданским населением, наличие которого рассматривается как неизбежное зло, вершит суд и расправу местное управление — местная комендатура — с собственным штабом и полицейскими (карательными) частями. Она самостоятельно разрешает все чисто полицейские дела и подчинена непосредственно высшей инстанции, тыловой инспекции, в районе которой расположен Мервинск. Поскольку же в данном пункте, то есть Мервинске, находятся и штабы боевых частей, то высшей инстанцией для всех военных дел — но только для таковых — является, само собой разумеется, начальник фронтовых частей. Также и правосудие, поскольку оно выходит за рамки полицейских мер пресечения, сосредоточено в бригаде или в дивизии, высший начальник которой, в данном случае фон Лихов, водворился здесь. Но в вопросах местного характера, короче говоря, во всем, что происходит вне подчиненных ему войсковых частей, местный комендант и его штаб не обязаны подчиняться приказам фон Лихова или его офицеров. Тут его превосходительство может лишь выражать свои пожелания, которые, по мере возможности, и удовлетворяются.

Поэтому между сменяющимися фронтовыми частями и постоянным гарнизоном всегда существуют трения, противоречия и взаимное недовольство, что вносит огромное оживление в сонную штабную жизнь. Так, например, если кто-нибудь из штаба фон Лихова задержан ночным дозором «В. П.», не имея при себе установленного разрешения на право хождения ночью, то он, по требованию, то есть согласно донесению местной комендатуры, должен быть подвергнут наказанию начальством его же части. И, наоборот, ни один офицер из штаба и в особенности боевых частей роты не упустит случая задержать гарнизонных крыс и донести на них за какое-нибудь нарушение правил, которое только и услаждает жизнь солдата.

Таким образом, ротмистр фон Бреттшнейдер совершенно незаслуженно числится на плохом счету у его превосходительства фон Лихова. Ему уже дважды пришлось явиться к генералу в полной форме, чтобы выслушать колкие любезности относительно дисциплины его подчиненных.

В отместку он, конечно, может, в известных случаях, обратиться через свое начальство, тыловую инспекцию, непосредственно к генерал-квартирмейстеру при главнокомандующем, некоему генерал-майору Шиффенцану, который, в свою очередь, без всяких стеснений намылит голову какому-нибудь дивизионному командиру, будь он и старше его в чине. Так своеобразно скрещивается компетенция оперативных частей и оккупационных военных властей. И если вспомнить, что оперативные части постоянно перебрасываются с восточного фронта на западный, с итальянского театра военных действий в Галлиполи или Палестину, то становится понятным, что власть, постоянно пребывающая на месте, при всей скромности, не остается в накладе. Ибо в конечном счете сидящая на месте власть наиболее сильная. По крайней мере в том месте, где она находится.

Так обстоит дело и с частями военной полиции, носящими наручные повязки с буквами «В. П.». Поэтому ротмистр фон Бреттшнейдер, несмотря на присутствие генералов, врачей в генеральском чине, артиллерийских командиров и прочих высоких чинов, может себе позволить проявлять в пределах внутренней службы своих частей неограниченную власть и полную самостоятельность. Поэтому он теперь, совершенно не интересуясь никакими другими явлениями, происходящими во вселенной, производит смотр оружия в своей роте ландвера, заставляя ее к тому же дожидаться, пока он не покончит с кое-какими личными распоряжениями. Поэтому сегодня улицы и базары в Мервинске охраняются менее тщательно, меньшее количество солдат военной полиции сопровождает дезинфекторов в пораженные эпидемией дома, крайне недостаточна также проверка паспортов на улицах, и крестьяне без всякого надзора толпятся в очереди перед винными лавками.

Майское утро — превосходная декорация для этого военного торжества. Неизбежный дождь тактично прошел ночью. Обширный тюремный двор, окруженный с трех сторон длинными бараками, где размещены солдаты, представляет собой сухую, тщательно посыпанную гравием площадку для военных упражнений. Высокие каштаны разделяющие двор пополам, протягивают к чудесному голубому небу свои светлые клейкие, в форме ладони, листья, точно праздничные флажки.

Так как дверь тюрьмы охраняют все время двойные патрули и еще другие караулы расхаживают вдоль выложенной черепицей наружной стены, то, по-видимому, сегодня принимают участие в смотре и солдаты отделения, несущего внутреннюю службу в тюрьме. Большинству писарей и ординарцев тюремной канцелярии тоже пришлось явиться на смотр в высоких сапогах и с винтовками. Им, впрочем, вовсе не вредно возможно чаще подставлять майскому воздуху свои бледные от пребывания в закрытом помещении лица.

Поэтому караульное помещение, вокруг которого веером расположены тюремные камеры, совершенно пусто. В нем находится только один человек.

Нары солдат ландвера расположены в два ряда, один над другим, почти как клетки. Одеяла поверх матрацев, набитых стружками, свидетельствуют заложенными по-военному тугими складками и подоткнутыми краями о духе прусского порядка и чистоты. На столбике с правой стороны каждой клетки висит блестящий, безукоризненно чистый котелок.

Вещевые мешки лежат у изголовья на одинаковом уровне. Пожитки, сложенные в ящики или в коробки, украшают левый угол в ногах. На столах пусто, на скамьях тоже. Так как дров много, а тепло, как говорят, помогает приятельским отношениям, то в одной из двух железных печек горит огонь.

В этом помещении, которое в настоящее время является обиталищем двадцати человек, где протекает вся их жизнь, в этом напоминающем кегельбан узком сарае, окна которого настежь раскрыты, расхаживает пленный унтер-офицер Илья Павлович Бьюшев.

Гриша несколько бледен, так как он почти уже две недели опять спит в камере, в которой чувствуешь себя, как в ящике. Маленькое оконце камеры слишком высоко, под самым потолком и не позволяет выглянуть наружу. Единственная мебель — деревянные нары с матрацем из стружек и одеялом; днем на нарах лежать не разрешается.

Почти все свои пожитки ему пришлось сдать в канцелярию, когда патруль доставил его сюда. Тот, кто видел его в лесу, с трудом узнал бы его: волосы и борода стали добычей тюремного цирюльника.

Так как его русский мундир не без основания признан был вшивым, а русская форма в любой момент могла понадобиться для собственных шпионов, то ему после дезинсекции выдали германскую одежду взамен вещей настоящего Бьюшева, которые Бабка подарила ему тогда, для большего правдоподобия.

Конечно, ему дали такую одежду, которую уже не решались предложить своим солдатам, даже землекопам. Его мундир с черными артиллерийскими петлицами спереди выглядел безукоризненно, сзади же, увы, большая темно-серая заплата на зеленоватом сукне отмечала то место, где двухдюймовый осколок снаряда до самого сердца раздроби# левое плечо его прежнего владельца.

А штаны, совершенно чистые, пели свое происхождение от толстенького коротконогого обозного ездового, который имел несчастье, сидя на козлах, получить в верхнюю часть бедер и в колени девять свинцовых пуль из разорвавшейся шрапнели.

Это была американская шрапнель, которая, по презрительному отзыву врачей, в силу небрежного изготовления, выбрасывала свинец, не рассеивая его, на слишком малую площадь. Каждая из девяти дыр, через которые несчастный ездовой истекал кровью, была тщательно заштопана, но почти белыми, некрашеными суровыми нитками. Поэтому штаны, несмотря на безукоризненную материю, уже не годились для явки, скажем, к императорскому двору.

Нужды нет, что они приходились рослому Грише лишь до середины голеней, ведь он все равно засовывал их в голенища сапог. Его руки тоже торчали из рукавов, но так как Грише отнюдь не полагалось шататься без работы, то это, пожалуй, даже было кстати.

Немного бледный, но в хорошем настроении, остриженный и помолодевший, он сидит на скамье и чистит винтовку.

Ефрейтор Герман Захт обещал ему полхлеба, если он хорошенько почистит его щелкушку и, таким образом, исправит упущение по службе, которое совершил добряк Захт, увлекшись игрой в скат; ему тогда удалось скрыть это только благодаря тому, что во время осмотра оружия он, не задумываясь, выдал винтовку приятеля Отто Гинтермюля, который лежит в лазарете с воспалением горла, за свою.