(Еще тебе сказать!)
Если я смогу заставить исчезнуть то, что я не могу не желать, — я тоже исчезну.
Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.
Ты покончил со мной, но я и так уходила, мой голос не больше, чем эхо. С тех пор, как я в Греции, я не сказала ни слова. Здесь я такая тихая, что больше не знаю, как звучу.
Я погрузилась в видимое молчание: некоторые называют это письмом[42].
Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.
И я по-прежнему не понимаю, как может человек быть не равен своим словам.
(Не равен своим словам.)
× × ×
Оплачиваю счет, встаю из-за стола, закрываю компьютер. Если путешествие пассивно (меня куда-то везут, не просят ничего выбирать, делать), то туризм — противоположность: бесконечный список задач, призванный подтвердить предбудущее время[43], предшествующее поездке: к тому моменту это свершится.
Существует ли радикальное контрфактическое будущее предшествующее?..
Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.
Как мне решить, как гулять по этому городу в Реальной Жизни, где пересечение реального пространства требует реального времени? Алгоритм может генерировать мой нарратив, но какие решения его направляют? Алгоритм «Нить Ариадны» вслепую исчерпывает все поисковое пространство. Устроенный так, что к решению можно идти разными путями, он позволяет возвращаться к предыдущей развилке, к предыдущей ветви. Если бы я могла вбить свои движения в программу, смогла бы она сказать, что я здесь делаю и что мне делать дальше?
Выбираю направление на перекрестке в зависимости от дерева на пути, или падающего на здание света, или телеграфного столба на фоне незнакомо безоблачного неба. Иногда сходных элементов столько, что цепь предсказуема: избегаю памятников, музеев, уже закодированного, но я не очень требовательна. Иногда я ограничиваю прогулку несколькими улицами, иногда нет. Всё зависит от того, на что у меня хватает сил после дороги. Всё зависит от того, чего хотят от меня городские системы.
Если же путешествуешь без особой надобности и не выполняя никакой миссии, то идешь наобум, махнув рукой на всякие методы; порой увидишь что-нибудь такое, чего другие не видят{36}.
Сёрен Кьеркегор. Повторение.
Этот город — собачий лай вдалеке. Рабочие здесь используют кирки, чтобы вскапывать улицы: современный асфальт против древних орудий труда. Неравный бой. Ожидающие реставрации церкви оплетены разноцветным пластиком. Из такого же материала сделаны большие прямоугольные сумки, которые продают в уличных ларьках на каждой площади, сумки, сообщающие о выселении, или бездомности, или статусе беженца. Зачем я гуляю в городах? Возможно, чтобы нащупать форму. Настоящая карта пространства лежит у меня в кармане. На ней подписаны главные улицы, другие оставлены без названий. Некоторых поменьше так и вовсе нет. Это туристическая карта, которую я взяла в вестибюле хостела, и она показывает тот город, который, по ее мнению, я хотела бы увидеть. Стараюсь не слишком на нее рассчитывать. Не напрягая глаз, скольжу глазами по ее поверхности в надежде найти свой путь, узнать буквенный паттерн в названиях улиц, но смысл скомкан.
Надписи на футболках — немногое из того, что я могу прочесть.
Какой-то турист и его девушка держатся за руки. На ее груди: ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ. На его: ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.
Мужчина (местный?) идет от вокзала, на нем розовая футболка-поло — ЖЕНЩИНА ЛЮБИТ ОРГАЗМЫ, — в руке роза.
«Плавали, знаем», — сказал ты мне тогда в старом городе, и ты не имел в виду, что бывал в Афинах или в том городе, где мы были с тобой тогда, или где-то еще.
Иначе говоря, любовь последовательна… не автономна. В ней — узлы, испытания, искушения.
Ален Бадью. Похвала любви.
Похоже, ты очертил мои контуры, перенеся их с карты других отношений. Ты предвидел определенные повороты, отказываясь признать существование других маршрутов. Но ведь нельзя передвигаться по городу с картой другого в руках. «Я не те, кого ты знал раньше», — сказала я тебе.
Всё так же вижу тебя в других людях. Провела всё утро, влюбляясь в мужчин на другой стороне улицы, в твоем пальто, с твоей сумкой, твоей стрижкой. В Афинах полно похожих на тебя мужчин: темные волосы, темная кожа, то же телосложение… Я смотрела на тебя, и ты смотрел на меня, но не помню, чтобы мы смотрели друг на друга одновременно. Я очерчивала твой контур по точкам, где я заканчивалась и начинался ты, всегда украдкой. Ты говорил: «Не смотри на меня так. Не делай такие глаза». И прямо перед тем, как ты со мной покончил: «Мы больше никогда не увидимся». Ты не представляешь, как это больно — когда не позволяют хотя бы смотреть. Взгляд что-то пробуждает. Древнегреческие боги наказывали тех, кто смотрел. Они знали: ставший свидетелем скоро проговорится. Не только Психея; Тиресий был ослеплен после того, как рассказал Зевсу, что познал секс за тех и других. Актеон был превращен в оленя за то, что смотрел на Артемиду. Смотри — и ты закончишь тем, что будешь выглядеть иначе. Смотри — и ты изменишься.
Сумела бы я проследить, как работает это изменение? Пожалуй, да. Тут все плетут истории: просто следуй подсказкам и узнаешь, как люди меняются под воздействием желания другого. Мидас желал богатства. Прикоснувшись к своему сыну, он превратил его в золото. Аполлон преследовал Дафну, ставшую деревом. В Греции нет неодушевленных объектов. В объекты легко превращаются женщины — когда им угрожают, когда они напуганы, — и превращение (хотя иногда оно служит наказанием), как правило, приносит облегчение. Объекты любви так сложно удержать, если они люди. Как только решаешь, что дело в шляпе, они выскальзывают из рук точно камень, или вода, или листья, или выпущенный в воздух шепот. Мужчины (боги) превращаются, чтобы добиться секса, женщины превращаются, чтобы его избежать. Здесь так много заколдованных женщин. В Северной Европе зачарованных девушек — Белоснежку, Ослиную шкуру — можно расколдовать; в Греции перемены необратимы: нимфы находят спасение в тростнике, звездах, камнях, они превращаются в природу, не в искусство.
Пусть лучше я умру, чем дам тебе власть надо мной!
(Дам тебе власть надо мной.)
Очарованная тобой, я пыталась измениться, чтобы тебя удержать. Ты говорил мне, что я должна быть — кем? либертинкой, библиотекаршей, лесбиянкой, — и я удивлялась, потому что это всё не про меня. Ты придумал для меня жизнь, совсем не похожую на мою, и я была счастлива принести себя в жертву твоему миру. Напросилась сама, как Каллисто, как Дафна. Я ни разу не оспаривала то, что ты обо мне думал, но, сколько бы я ни вторила твоим желаниям, никакие метаморфозы не помогли бы мне тебя удержать. То, что работало в начале, перестало работать. Я потеряла стыд, перепробовала всё, но тщетно. Почему ты меня любишь? Отзывалось эхом: Ты меня любишь? Было ли что-то, чего я не испробовала? Я не знала, как тебе отвечать, но понимала, что любой ответ повлечет один результат — нет, тогда как раньше любой ответ означал да. Причины со следствиями больше не связывались. Все пути приводили в тупик. Нет алгоритма в любви.
…предостережение внутри желания Эха…
Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.
Почему ты бежишь прочь от меня?
(Прочь от меня!)
В греческой мифологии преследуют обычно мужчины. Не считая Психеи. И Эха.
Эхо не преследовали, поэтому она не изменилась. Наказанная за болтовню полуметаморфозой, она осталась при своем теле, только голос был обречен повторять чужие слова. Она преследовала Нарцисса — мужчину, любившего звук собственного голоса. Я так и не поняла, почему, когда она дала ему ровно то, чего он желал, он продолжил бежать от нее.
