Неудивительно, что этот дом так трудно обогревать. Неудивительно, что Малколм не считает нужным обогревать его. Обогреть этот дом невозможно. Поддерживай необходимый минимум, обеспечь светом и теплом несколько комнат — и все. Незачем обогревать затхлый старый подвал, сюда все равно неделями никто не заходит…
Снова колочу в старинную дверь со всеми ее дырами, оставшимися от древоточцев, и ржавыми гвоздями.
— Ребята, в последний раз говорю. А ну откройте!
Я уже готова добавить “или я все расскажу отцу”, но это слова враждебного взрослого — злой мачехи, а не профессионала.
А мне моя профессия велит принимать то, что в данный момент невозможно изменить.
Повернувшись назад, осторожно спускаюсь и выключаю фонарик, хоть мне этого страшно не хочется, но надо экономить батарейку в телефоне. Мой факел гаснет. Передернувшись, сажусь на ледяной каменный пол, привалившись спиной к ледяной каменной стене. Пусть темнота наползает. Я позволяю ей приблизиться, тону в ней, я не могу ей сопротивляться, а значит, должна принять ее. Но это трудно, абсолютная темнота — вещь тяжелая, она давит на глаза так же, как абсолютная тишина давит на уши.
Наверное, лучше закрыть глаза.
Я закрываю глаза. И как только это делаю, память взрывается красками. У меня нет музыки, чтобы отогнать их, нет “Здания тирании” японской группы Ouroboros.
Поэтому я не сопротивляюсь воспоминаниям. Я знаю, что они придут, знаю, что придут те самые воспоминания. Мерцающий монтаж моих трагедий.
И вот приходит самое главное воспоминание. Прекрасная, мечтательная, светловолосая Минни. Лунатик. Она всегда ходила во сне. В четыре года, в пять — до той самой ночи. Воспоминание приводит за собой все те же мучительные вопросы. А вдруг мы могли что-нибудь предпринять? Могли действовать быстрее, могли жить подальше от большой воды?
В подвале мрак, во мне ярко пылает скорбь.
Мы всегда запирали на ночь входную дверь — простейший путь к заливу Сент-Мавес, к его чистой, зияющей глубине.
И все же той ночью по какой-то причине ни один из нас не запер дверь, и надо же было такому случиться, что именно в ту ночь Минни, в припадке лунатизма, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и — почему? будто ее поманили? — выбралась на крыльцо, шаг за ужасным шагом, прошла, ничего не видящая, ничего не сознающая, до мола, а там, наверное, оступилась и упала в воду. В десяти футах от дома. От Кайла. От меня. От своей собственной матери, которая должна была оказаться рядом с ней, чтобы защитить, чтобы спасти ее.
Меня там не было.
Там никого не было. Все это время мы с Кайлом, ничего еще не зная, спали до ужасного утра, самого холодного из ясных апрельских утр. А утром я позвала Минни: “Солнышко, вставай, пора в школу!” И звонкий голос не отозвался, не отозвалось смешное девчачье “Ладно, мам”, и я, ощутив первый укол тревоги, вошла в комнату, и комната оказалась пустой, только постель смята, и дом был немедленно обыскан, и когда у меня только-только забрезжила ужасная догадка, в кармане зажужжал телефон. Голос друга сказал, что случилось самое страшное.
Джаго Мойл.
“Ночные рыбаки возвращались в Пенрин, они… мне так… они увидели тело, в воде, они ее узнали, подняли… на борт… ужас, какой ужас… боже мой… Каренза…”
Маленькая девочка плывет в холодных спокойных водах гавани лицом вверх, умиротворенная, в пижаме из “Примарка”. Недалеко от пляжа Джизус-бич, от Сент-Энтони Хед. Бухты с ивами, кедровые подпорки, прах.
И вот сейчас, заживо погребенная в темноте, я вдыхаю липкий воздух запертого подвала Балду. Пытаюсь унять сердце и приглушить боль. Горе все еще наносит мне удары, физически, если я ему это позволяю. Встряхивает меня. За годы, прошедшие после потери, я научилась жить с ней. Так же, как на училась жить со своим возможным аутизмом. Стратегии. Механизмы. Терапия. И все же главное не уходит, оно никогда не уйдет. Лимб вечно заперт, и неважно, насколько хороши твои костыли, твои протезы, твое умение притворяться и идти дальше, — ты все равно притворяешься.
Я открываю глаза, всматриваюсь в черноту подвала.
И испуганно смаргиваю, с опаской поднимаюсь, спиной по стене.
Я слышу какой-то звук. Он похож на тихое, но напряженное дыхание, а еще больше — на хлопанье крыльев. Да, здесь кто-то шевелится, ритмично двигается. Вперед-назад, ко мне, от меня. Или дышит большое животное. Здесь, внизу, в темноте. Но ведь этого не может быть.
Я встаю, пытаюсь нашарить затерявшийся в карманах телефон и не отрываясь смотрю в полную темень, я отказываюсь покориться, мне совсем не страшно. Я видела вещи и похуже. Да где же этот проклятый телефон? Вокруг ни проблеска света, мне не видно собственных рук.
Поздно.
Невнятный звук переходит в судорожное хлопанье, приближается — и вот это нечто у меня прямо перед носом. Не то птица, не то летучая мышь, оно энергично, отчаянно хлопает крыльями, кожистыми и при этом в перьях, оно испускает затхлый, едкий запах. Существо бешено бьет меня по глазам. Я могу лишь чувствовать и обонять это омерзительное летающее существо, это животное, которое царапает мне глаза.
— Хватит!
Существо хлопает крыльями. Оно, должно быть, отчаянно пытается добраться до меня или пробраться сквозь меня, я словно бы представляю собой некую преграду.
— Помогите!
И наконец — голос. Вот. Да.
— Эй?
Существо все еще хлопает крыльями, но уже меньше, уже меньше.
— Помогите!
Снова голос, громче:
— Каренза?
Малколм. В полумрак падает квадрат света. Я смотрю вверх, щурюсь. Существо внезапно исчезло. А это что — слышно, как оно улетает? Может, это сова? Ворон? А еще вероятнее — случайно залетевший сюда голубь. Скачут тени, да, существо куда-то делось.
— Я здесь, внизу. Выпустите меня! Пожалуйста!
— Так поднимайтесь!
Повторять мне не нужно. На ватных ногах я карабкаюсь по склизким холодным ступенькам, попадаю в желтый свет холла, и он ослепителен.
Малколм Тьяк изумленно смотрит на меня. Он поражен.
— Что вы там…
Отряхиваясь, я смотрю ему в глаза, я не позволю себя унизить.
— У вас в доме призраки, — отвечаю я.
19
Мы сидим на кухне. Мой телефон заряжается. Я заряжаюсь — заново собираюсь с духом.
— Это, наверное, летучие мыши, — передернувшись, говорит Малколм.
— Скорее всего.
— Там наверняка есть летучие мыши, я редко туда спускаюсь. Подвалы тянутся один за другим. Возможно, они связаны с шахтами.
— Я видела.
Он качает головой.
— Но объясните мне еще раз: призраки? Что вы имели в виду? Вы человек науки, врач, психолог, потому что вы хотите сказать?
Я стараюсь, чтобы голос не дрожал.
— Я хочу сказать, что это то, что является обитателям Балду, — по крайней мере, Соломону. Я видела, как он беседует с матерью, со своей умершей матерью, в состоянии… чуть ли не… автоматизма.
— А это что значит?
— Он был не в себе. Оцепенел. У него явно зрительные и слуховые галлюцинации — может быть, следствие горя. Но он видит и слышит что-то особенное. Возможно, это парейдолическая иллюзия[53]. И…
— А на человеческом языке?
— Он видит призрак матери, привидение. Необязательно верить в привидения — я точно не верю, — чтобы принять тот факт, что многим людям видится нечто. Боюсь, что Соломон как раз и видит такое нечто. Не исключено, что он видит Натали.
Малколм смотрит на меня как на полоумную, качает головой.
— Ладно, как скажете. Надо разобраться, кто над вами так подшутил. Наверняка один из них. В доме больше никого нет. А Молли, значит, свалила за травкой. Это на нее похоже — все бросить и свалить за травкой.
Он подходит к двери кухни и громко кричит:
— Грейс! Соломон! Спуститесь!
Я буквально чувствую, как вибрирует дом, — голос, наверное, проник в каждый его уголок. Даже в хозяйственные постройки.
