Читаем без скачивания Синдзю - Лора Роулэнд

Как обычно, взгляд на увечье Масахито заставил госпожу Ниу испытать прилив грустной нежности. Ей захотелось смягчить осторожной лаской боль сына, но она сдержалась. Реакция Масахито на проявление чувств была непредсказуемой. В детстве он иногда отвечал на объятия матери, иногда отпихивал ее или пинал ногами. Он отвергал любые признаки сочувствия и только угадывал их.

Госпожа Ниу опустилась на колени и открыла лакированную шкатулку. Одиннадцать маленьких серых конусов, сделанных из растолченных листьев чернобыльника, собранных в пятый день пятого месяца, были мягкими и слоистыми на ощупь. Поочередно облизывая основание каждого конуса, она укрепила снадобье на бедре Масахито, старательно избегая следов прежних сеансов лечения. Не в силах побороть искушение, госпожа Ниу, словно нечаянно, провела кончиками пальцев по коже сына. Прикосновение доставило неощутимое удовольствие. Она запалила лучины от свечи и перенесла огонь на конусы. Поднялся легкий дымок, и мягкий аромат тлеющих листьев смешался с запахом свечи. Далекое заунывное пение монахов придало врачеванию мистический оттенок. Будто Масахито — живой Будда, а она, молясь, возжигает перед ним благовония.

Госпожа Ниу внимательно наблюдала за сыном, ожидая, когда чернобыльник развеет его душевную смуту и притупит физическое страдание. Ей надо было многое сказать Масахито. Конусы тлели. Дым густел. Наконец с лица Масахито исчезло напряженное выражение.

— Для нашей семьи наступил критический момент, — объявила госпожа Ниу. — Он требует от всех нас здравомыслия. Даже жертв. — Она замолчала в надежде, что сын сам озвучит страшное предложение.

Напрасно Масахито взирал на нее со злой улыбкой, лихорадочный взгляд жег ей лицо.

Госпожа Ниу с трудом выдавила:

— Видимо… видимо, тебе лучше… воздержаться… кое от чего.

При мысли об этом «кое-чем» она содрогнулась в душе.

Улыбка Масахито стала шире, но веселья или тепла в ней не прибавилось. Он покачал головой:

— Ох, мать. Почему бы тебе хоть раз в жизни не сказать, что ты имеешь в виду? Мы здесь одни. Так давай же. Скажи, что ты от меня хочешь. — Он сложил руки на груди и изобразил предельное внимание. — Итак?

«Он издевается, — горестно подумала госпожа Ниу — точно так же, как в детстве издевался над братьями, сестрами и приятелями». Действительно, Масахито всегда удавалось доводить их до слез или бешенства. Он имел над ними абсолютную власть, ребятня боялась его и выполняла любое пожелание. Однажды девятилетний Масахито стравил между собой сестер, двоих старших братьев и всех детей слуг. Он организовал жестокую игру в сражение при Данно-ура, произошедшее пять столетий назад, в результате которого был положен конец реальной власти императора и установлено военное правление. Игра завершилась ссадинами и ушибами, подчас серьезными, а также разгромом садового павильона. Однако Юкико пыталась остановить драку.

Госпожа Ниу помнила тот ужас, с которым обнаружила ликующего командира среди плачущего окровавленного войска.

— Зачем, Масахито? — крикнула она.

Он, тоже весь в синяках и царапинах, посмотрел ей прямо в глаза. Ни тени угрызений совести.

— Я хотел изменить историю, мать. И я это сделал. Скажи отцу, что сегодня клан Таира разгромил Минамото.

«Скажи отцу». В этих двух словах заключалась истинная причина того, что произошло. Масахито не интересовался историей. С рождения отвергнутый отцом, он искал наказания, потому что оно лучше, чем полное отсутствие внимания.

Госпожа Ниу поняла: мальчику нужна твердая мужская рука. Скрепя сердце отослала сына к отцу в провинцию. Возможно, теперь, когда Масахито начал делать успехи в искусстве владения мечом, они сумеют подружиться, сын вырастет настоящим благородным человеком. Но муж, который стыдился своего ребенка-калеки, не стал им заниматься. Верный слуга прислал ей весточку, что господин Ниу просто-напросто запер Масахито в отдаленной комнате, предоставив ему жить словно зверю в клетке. Грязь, одиночество, объедки с барского стола… Преисполненная чувства вины, госпожа Ниу вернула сына в Эдо. С тех пор она не позволяла мужу наказывать отпрыска, хотя шалости с каждым годом становились все более жестокими. Старалась сама обуздать дикий нрав сына, а если не удавалось, то замаливала последствия выходок, часто очень дорогой ценой.

— Прошу тебя, Масахито, — прошептала госпожа Ниу.

На сей раз она бессильна помочь ему, если только…

— Ты хочешь, мать, чтобы я отказался от удовольствий. Ты думаешь, полиция узнает про меня.

— Масахито…

Насмешливый голос сына хлестал словно плетью:

— Ты хочешь, чтобы я держался подальше от летнего дома в Уэно. Ты хочешь, чтобы я…

— Прекрати! — взвизгнула госпожа Ниу и прижала ладонь ко рту, чтобы не сказать лишнего.

Как она ненавидела его сейчас!

И как любила. Под маской злого озорства Масахито казался еще красивее, чем когда находился в добром расположении духа. Госпожа Ниу пожалела о том, что обожает сына. В противном случае она могла бы контролировать себя, как при посторонних людях, могла бы добиваться цели, как в любой другой обстановке. Сейчас она молила небо даровать ей спокойствие и разум. Только отбросив чувства, она сумеет подчинить сына своей сильной воле, которую, кстати, он унаследовал.

Добившись нужной реакции, Масахито расслабился. Он погладил госпожу Ниу по щеке тыльной стороной ладони и нежно сказал:

— Мать, ты напрасно беспокоишься. Бояться нечего. Полиция обнаружит в окружении Юкико достаточно много подозрительных личностей. Актера, которым она восхищалась. Отвергнутых поклонников. Да и вообще — Нориёси мертв, опасности больше нет. Скоро мы заживем так хорошо, как тебе и не снилось. Поверь мне.

Госпожа Ниу наслаждалась редкостной минутой нежности. Она взяла его руку и крепко сжала. Ей хотелось умолять Масахито прекратить опасные забавы. Сделать это для нее, если уж не для себя. Страх за сына разрывал ей душу. Но она понимала: просьбы лишь разозлят отпрыска и он снова начнет ее мучить.

Она ограничилась тем, что сказала:

— Визит Сано Исиро встревожил меня. Я приняла его потому, что желала познакомиться с ёрики, который ведет дело о смерти Юкико. Теперь я сожалею об этом. Он оказался умным, чуждым условностей и настойчивым человеком. Тебе не стоило в таком тоне говорить с ним. Ты разжег в нем интерес. Кто знает, что ему удастся откопать, если он будет продолжать рыться в наших делах?

— Сано Исиро? Да кто он такой? Просто мелкая сошка. Он не достоин даже того, чтобы о нем думать.

Масахито освободил руку и угрожающе рассмеялся. К нему вернулись напыщенность и безрассудство, чего она боялась больше всего. Горящие глаза засверкали, тело напружинилось. В таком состоянии с ним бесполезно было говорить об осторожности. Он с вожделением ждал смерти, как когда-то наказания.

«Он обрекает себя на мучение и страх, потом отходит и вновь ищет страданий», — скорбно подумала мать.

— Я предприняла меры, чтобы удержать ёрики подальше от нас, — сказала госпожа Ниу, сопротивляясь подступающему ужасу: «Вдруг он умрет? Жизнь станет совсем пустой». — Судья Огю запретил ему вмешиваться. Но и мои возможности ограниченны. Я не хочу вызывать подозрений, прося слишком многого, особенно сейчас, когда тебе нужно затаиться. — «Надеюсь, в голосе не звучат просительные нотки». — Хотя бы на время.

Масахито вздохнул.

— Мать, мне не нужна твоя защита. Я знаю, что делаю, и могу позаботиться о себе сам. Если ёрики Сано станет и дальше создавать проблемы…

Он взял тлеющий чернобыльник и, не обращая внимания на ее протестующий крик, с хохотом раздавил между пальцами. Конус рассыпался в прах и легким дымком осел на пол.

Глава 12

Похоронная процессия тянулась по улицам Эдо, направляясь к реке восточнее храма Дзодзё.

Впереди шли одетые в черное самураи, они несли на длинных палках белые фонари, за ними шли мужчины с гроздьями священных лотосов, сделанных из золотой бумаги. Далее монахи в оранжевых кимоно несли паланкин, где восседал настоятель в великолепной шелковой мантии. Остальные монахи размахивали благовонными палочками, звенели колокольчиками, били в барабаны и бросали на дорогу лепестки роз. Вслед за монахами шествовал господин Ниу. Он держал в руках похоронную табличку, походка была напряженной, лицо — мрачным. За ним плыл гроб — маленький белый домик с черепичной крышей, — носильщики облачены в черные одежды с вышитыми фамильными гербами Ниу. Потом шли носильщики с огромной бамбуковой клеткой, где щебетали птицы. Следом тащились монахи, монотонно распевая сутры. Позади шествовала вся семья с вассалами и слугами — мужчины в черном, женщины в белом.

Чуть поотстав, двигались остальные участники процессии: шеренга за шеренгой сотни людей отдавали последние почести дочери великого правителя.