В это время танк Понькина чуть .отполз туда, где упали Ломанов и заряжающий, командир выскочил под пулеметный огонь. Автоматчики помогли ему быстро поднять и уложить на корму раненых танкистов. Он взял и детей.
* * *
Теперь сквозь шум боя в нашем подвале повсюду слышно тяжелое дыхание, вскрики и кашель многих людей. Плачут дети. Матери и бабушки их успокаивают. Некоторые женщины еще не отыскали своих детей, выведенных из горящего дома раньше. Что творится в душе матерей?.. И дети ищут и не находят «мутти»...
На немецкую землю пришла расплата за все содеянное фашистами.
— Му-утти!.. Мутти!..
Но мутти не отзывается... Нет мамы.
Как ни старались наши разведчики и танкисты, не всех детей удалось им вытащить из горящего убежища. И не всех спасенных довести до укрытия. Трагически, яркими пятнышками выделяются на мостовой их цветные, вязаные шапочки...
Последним прибегает в подвал лейтенант Тихонов. Яростно матерясь он гонит перед собой нескольких пожилых немцев.
— Шнелль, шнелль! Чтоб вы сгорели, фрицы проклятые! Шнелль!
— Тихонов, ты полегче... Старики все же, — возмущенно говорит капитан Волков.
— Товарищ капитан, а вы скажите это немецким пулеметчикам! — огрызается Тихонов. Увидав меня, угрюмо докладывает: — Товарищ гвардии подполковник, ваше приказание выполнено! Имею потери: один убит, двое ранены. Наши... За что солдат погиб? За этих...
Командир разведвзвода еще не остыл, не очухался и дышит тяжело; с надрывом. Дрожащими пальцами лихорадочно пытается скрутить цигарку, махорка просыпается на пол. Справившись, прикуривает от трубки парторга и опускается на подставленный кем-то патронный ящик.
...Первыми начали выползать из углов мальчишки. Словно маленькие зверьки, они вначале высовывали из норок свои излучающие любопытство, но пока еще настороженные мордочки.
Солдаты и командиры подзывали их и давали еду.
Дети остаются детьми: совесть у них чиста. Каким-то шестым чувством они понимают, что русские «панцер-золдатен» не причинят им вреда! А наши смотрят на них с состраданием... Даже старший сержант Плоткин, ворча себе под нос что-то сердитое, развязывает «сидор» и потихоньку, чтобы никто не видел, сует мальчишкам куски вывалянного в махорке сахара. Глаза его блестят подозрительно, и вокруг них собрались крупные ласковые морщины.
Немки забились по углам, подальше, тщетно пытались удерживать детей возле себя. Но разве удержишь?!
А я еще острее почувствовал, как дороги мне мои товарищи. Сердце радовалось за них. Невзирая на все, мы смогли остаться Людьми! Людьми с большой буквы, советскими.
— Да, — печально сказал вдруг Плоткин. — Счастье, когда в твоем доме дышит ребенок. У вас есть дети, товарищ гвардии подполковник?
— Нет, старший сержант, я еще не женат.
— Ничего-о, будут еще, дай вам бог уцелеть! А где мои детки? Где?..
* * *
Хорошо после сырого мрака подземелий снова оказаться на воздухе!
Вылезши из подвала, мы даже зажмурились от дневного, яркого света. Недавно казалось, что густо нашпигованный гарью и пылью берлинский воздух непригоден для дыхания. Теперь, после подземелий, мне сдается, что этот воздух сладок и вкусен. Солдаты дышат глубоко и жадно, на лицах медленно проступает румянец.
Впереди идут по развалинам младший лейтенант Муратов и два автоматчика: это наша «ГПЗ» — головная походная застава. Идут осторожно, пригибаясь, перебегая от укрытия к укрытию, присматриваясь к условным знакам, что нарисованы мелом и оставлены здесь разведчиками... Позади — я их не вижу — нас прикрывают капитан Волков и мой ординарец сержант Козуб.
У большого и почти неповрежденного дома стрелочка указывает вверх. Тут железная пожарная лестница, по ней наши разведчики взобрались на крышу, это ясно. Но нам-то на крыше делать нечего, а надо пробраться вперед, где застопорились танки.
Надо обходить дом.
— Держись левей, к Сарланд-штрассе.
Коротко щелкнул выстрел, и шедший впереди боец, не успев даже вскрикнуть, повалился ничком. Муратов предупредительно поднял руку.
Упавшего солдата за ноги подтянули назад, перевернули на спину. Пуля попала точно между глаз и убила его наповал. Муратов снял с головы каску и осторожно, на автомате выдвинул ее из-за угла дома. Надо было убедиться, что выстрел не случайный, а стрелял снайпер.
Вначале тишина, но вдруг снова — выстрел и пуля со звоном ударяла в каску. Снайпер! Сомнения нет... Теперь этот путь закрыт, искать снайпера в развалинах — долгое дело. А мы спешим.
— Что если залпом из нескольких «фаустов» пробить дыру в стене? И пройти через дом?
— Хватит у вас для этого «фаустов»?
— Должно хватить. У каждого автоматчика по трубе.
— Давайте.
Залп «фаустов» был дружный. Из стены, куда ударились кумулятивные гранаты, мгновенно пророс оранжевый бутон. Когда осела пыль, улетучился дым, мы увидали зияющую дыру и там, за ней, кусок освещенной комнаты.
Автоматчики рванулись туда...
* * *
Посреди улицы стояла пятнистая «пантера» с разорванной гусеницей. Ее башня вращалась без остановки, а спаренный пулемет так же непрерывно харкал длинными очередями. Это было похоже на лихой аттракцион с фейерверком. Правее горела вторая «пантера», черный дым переплетающимися клубками поднимался над ее кормой.
Слева на перекрестке одиноко прижалась к мостовой наша сорокапятимиллиметровая противотанковая пушчонка. Орудийного расчета возле нее почему-то не было. В раскрытых ящиках тускло поблескивали цилиндрики снарядов. А метрах в тридцати впереди перед бункером лежала перевернутая набок и изуродованная взрывом другая такая же сорокапятка, одно ее колесо медленно вращалось, вокруг — убитые артиллеристы. Кроме того, среди улицы накренился набок немецкий бронетранспортер. Наши фронтовики называли эти машины «гробами». На броне, накрывающей радиатор «гроба», красовался его номер «SS900915», из кабины водителя полувывалился убитый с унтер-офицерскими галунами на воротнике шинели.
Совсем близко слышались автоматные очереди немцев и громкие команды их командиров. Судя по всему, фашисты пытались вновь овладеть бункером.
— Степин! Пару отделений с ручными пулеметами на ту сторону — к сорокапятке!
— Понял! — крикнул Степин. — Отделения Екатериничева и Чорного, за мной! — И первым бросился к пушке.
Позади вдруг раздались крики и топот солдатских сапог. Я оглянулся: сзади никого не должно быть. Но от пробоины в стене бежали артиллеристы с черными ромбиками истребителей танков на рукавах, все как на подбор — рослые, крепкие.
— Стой! Кто такие?
— Старший лейтенант Ивичев, командир истребительной противотанковой батареи из пехоты. Прибыл по вашему вызову! Что тут произошло, товарищ гвардии подполковник?
— А! Хорошо. Быстрее к тому орудию и — огонь! Немцы подходят, старший лейтенант. Отобьете атаку, доложите, где расчет.
— Есть! — козырнул Ивичев и, глянув в сторону исправной сорокапятки, даже присвистнул от удивления. — А ну, боги войны, за мной!
— Мне разрешите с ними? — спросил капитан Волков. — Что-то там не то... Я разберусь, помогу комбату. Да и похоронить бы надо погибших.
— Адъютант, вызывайте к рации начальника штаба. Какие новые данные об обстановке?
— Так я уже все узнал! Рота капитана Липаткина снова продвинулась. О!.. Слышите? Это его «коробочки».
Действительно, со стороны Вильгельм-штрассе слышались гул дизельных моторов и стук иэсовских траков.
* * *
Начальник разведки капитан Луговой бежал ко мне, тяжело прихрамывая. Он был без каски, лоб перебинтован окровавленным и обгорелым бинтом. Вблизи я увидел, что веки его тоже обгорели, а на месте бровей — опаленные рыжие завитки волос.
— Хорошо еще, глаза не повредило, — прохрипел Луговой. — Когда вон ту зверюгу приручали. — Он показал на горевшую «пантеру». — «Фаустом» обожгло.
— А что это за танец? — спросил я, глядя на «пантеру», у которой все вращалась башня, стрелял пулемет.
— Ту подожгли «фаустом», а эту решили взять живьем. Вот он! — Луговой кивнул на круглолицего разведчика Гусева, который наблюдал за стреляющей «пантерой» из подъезда, как кот за мышью.
Отверстие прицела в башне «пантеры» было заткнуто тряпками. Какие-то лохмы были накинуты и на смотровые отверстия механика и командира танка. Экипаж ничего не видел, не мог вести прицельный огонь.
— Когда артиллеристы разбили снарядом гусеницу, — пояснил Луговой, — Гусев прыгнул на корму и позатыкал им все смотровые приборы и щели. Теперь танк, как слепой, — стреляет кругом наугад!
Ослепнув, недавно еще грозная машина стала беспомощной. И двигаться ей невозможно — разбита гусеница! Вот и стреляют наугад, думают, помощь подоспеет.
По-видимому, от непрерывной и длительной стрельбы перегрелся ствол спаренного пулемета «пантеры»: пули, которые до этого вылетали узким, блестящим пучком, она стала как бы «выплевывать» во все стороны. Пулемет поперхнулся один раз, другой и... замолчал. Прекратила круговращение башня.
